Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Где бы она ни была – дома, на ферме, в поле, – до полудня следила за дорогой: не появилась ли почтарка? На крышу фермы заползала, чтобы дальше заглянуть, даже на осину или черёмуху, ежели была на лугу. А ещё дважды на дню встречала теплоходы – утром и вечером: не мелькнёт ли среди редких пассажиров он, её милый, или гадала, есть ли, нет в почтовом мешке этого теплохода его письмо.

Увы, катились дни, тянулись недели, а вестей от Романа не было. Да уж не наснилось ли ей всё – и Роман, и заречные блуждания с ним, и стога?.. Весной заснула, всё лето проспала, а журавли прокричали – очнулась. Нет, не наснилось. Потому что всё явственнее Стеша чуяла происходящие внутри неё перемены. Её то обдавало жаром, то знобило. Появилась слабость, движения замедлились. Она стала дольше управляться с дойкой. Даже любимица Басёна как-то скосила удивлённый глаз. Все, мол, уже отдоились, а ты, непутёвая, всё ещё боркаешься. Горько стало Стеше, обняла за шею Басёну и слезами омочила её волглые губы. Стать бы Крошечкой-Хаврошечкой, да унырнуть в большое коровье ухо, да узнать, что делать ей, горюшице. Ничего не сказала Басёна, но солёные слёзы шершавым языком сняла, вызвав щекоткой тихую дрожащую улыбку.

Домой возвращалась Стеша в потёмках. Грудь томило, соски набрякли. Дома шмыгнула в свою горенку. Бабушка торкалась в дверь, звала ужинать – отказалась, сославшись, что на ферме поела молока со свежими – Евдоха напекла – пирогами. А самой даже от этого перечисления стало до того муторно, что едва не стошнило.

Хотелось спать, но сон не шёл, было забытьё, которое мучило не меньше бессонницы, какие-то вспышки, грохот. То ли гроза, то ли война. И среди этого грохота доносились слабые звуки туманного горна. И тогда чудилось, что это он. Лежит, раненный ножом или пулей, истекающий кровью, стонет-зовёт. А то вдруг раздавался детский плач. Она в смятении приходила в себя, и вдруг оказывалось, что это она сама плачет.

Стылыми утренниками да затяжными дождями мглилась осень. Смолкли, отлетев, птицы. Ушёл последний теплоход. Всё стало уныло и беспросветно. Ждать-ожидать больше было нечего. И такое отчаянье вдруг накатило однажды, что схватила Стеша свой собственный бюст, что был обожжён-закалён в муфельной печи, и шарахнула об пол, только брызги полетели, и забилась в рыданиях. Тяти на ту пору не было. Прибежала бабушка.

– Что с тобой, дитятко? Что? – Хотя давно уже догадывалась, что происходит с внучкой.

А Стеша словно обезумела.

– Всё! – истошно кричала она. – Всё!.. Не хочу… Не хочу жить… Всё!..

– Господь с тобой, – пугалась и корила бабушка. – Разве можно так?! Что ты, дитятко! – И гладила, и прижимала к себе, и наставляла, и увещевала. И снова гладила и даже баюкала, как в детстве.

Рыдания мало-помалу стихли. Лишь изредка доносились остаточные, ровно детские, всхлипы, судорожные и икотные, да тонкая ниточка слюны точилась с краешка искусанного рта.

Когда смолкло всё и дыхание почти выровнялось, бабушка напомнила Стеше давнюю историю.

– Ой, дитятко, как жизнь-то порой запутана-перепутана, ровно клубок пряжи. И не котишко с ним играл – судьба.

Что-то Стеша знала уже, о чём-то сама догадалась, когда подросла, что-то домыслила, связав узелками разорванные нити судеб. Но сейчас ей открылось такое, о чём она доселе не ведала, да и не могла ведать.

Бабушка, тогда двадцатилетняя барышня, вышла замуж перед самой войной. Муж её, Иван, был пограничником. Пограничная станция, на которой он служил военным комендантом, первой подверглась атаке немцев. Организуя оборону вверенного ему объекта, лейтенант-военком успел посадить жену с полуторамесячным ребёнком на поезд. Это был маневровый паровозик и две открытые платформы. Горели буксы, горел край платформы, из трубы паровоза летело пламя. Сквозь пелену огня и дыма Мария, закрывая собой ребёнка, оглядывалась назад. Где Иван? И вдруг в разрывах дыма увидела его зелёную фуражку. Из-за пожарных ящиков с песком он, лёжа за пулемётом меж рельсами, вёл огонь по наседавшим. Из танка, который пересекал, корёжа, железнодорожные пути, плеснул пучок огня. И всё скрыло клубами дыма – и станцию, и врагов, и Ивана…

На той же платформе спасалась от беды жена командира ближней заставы. У неё на руках тоже был грудной ребёнок. Общая судьба прибила женщин друг к другу. Но ненадолго. Налетели чёрные самолёты, забросали их маленький состав бомбами. Та женщина сразу погибла. Осколок пронзил открытую для кормления грудь. Кровь текла, мешаясь с молоком, то молоко краснело, то кровь белела. А другой осколок выбрал Мариино дитя. Тонкий, как жало змеи, он впился в крохотный висок. Обезумевшая Мария потеряла голос. Она без конца мотала головой и прижимала к груди мёртвое дитя, стараясь согреть его. Пока не услышала слабый писк. Думала уж, собственное дитя возвернулось из запределья. Нет. Маленькое личико затянула белая пелена. А писк повторился. Очнулась Мария от безумия, осмотрелась. Под распластанной шалью убитой матери увидела её младенца.

– Обгорелое одеяльце. Смотрит на меня и будто о чём-то спрашивает. А мне блазнится, что кто-то шепчет: возьми дитя, возьми дитя… Да и как ведь не взять?! – губы бабушки дрожали. – Вот как, Стешенька, было-то. Была у меня доченька – стал в одночасье сынок.

Знала Стеша, пусть и не в подробностях эту историю, а этого поворота не ведала.

– А тятя знает? – робко и с приметным страхом спросила она.

– Как не знать, голубушка! Я ведь всё обсказала ему, как подрос. А он, – тягучий спазм оковал бабушкин голос, – а он вцепился в меня и слезами всю залил. «Маменька моя, маменька моя», – всё твердил. А когда вырос, всем говорил: мама не только родила меня, но и спасла от верной гибели. А я в мыслях добавляла: а ты, сынок, меня спас. Я ведь тогда, увидев мёртвое дитя, хотела с платформы прыгать, руки на себя наложить… – Она пристально и остерегающе посмотрела на внучку.

Бабушка задумалась, глядя в непроглядную даль, словно перед ней отворилось окно памяти. А потом принялась дальше вспоминать.

Занесло их с сынком путями войны в Каргополь. Там приютила в своём домишке добрая женщина по имени Ульяна. У ней пережили первое лихолетье. А потом привело сюда – вниз по реке за триста километров. Здесь и осели. Она, Мария, стала учительницей. Их поселили в школьном доме, там была небольшая комната. Жили скудно – война – но в тепле.

– А дальше? – не выдержав долгой паузы, спросила Стеша.

– Дальше… Феденька выучился, стал в колхозе работать, потом в армию ушёл. Вернулся уже с паспортом, поступил в ближний леспромхоз,