Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

записался в вечернюю школу. Там учительница была, литературу преподавала – девушка приезжая, московская. Подалась в глубинку – сеять разумное да вечное. А тут ведь всякое было – вербовка, мазурики залётные. Стали зариться на неё. Вот батька твой и встал им поперёк. Видишь, шрам-то у него на щеке. Это от ножа… Чуть не убили… И ведь не отступил, никаких угроз-ножей не убоялся. Встречал и провожал. Да так и сошлись. Полюбили друг друга. Ты родилась на радость нам.

Тут бабушка вздохнула:

– Вечная память голубице пречистой.

Стеша уже знала, что произошло дальше, но не перебивала.

– По весне лёд уж чахлый был. Ребятишки-школяры из заречной деревни провалились. Мати твоя кинулась спасать, вытащила всех, да сама крепко простудилась и сгорела бедная в три дня.

В глазах бабушки стояли слёзы.

– Охти мни, – совсем по-деревенски вздохнула она, словно век жила в этих краях.

– Папка твой после этого сам не свой сделался. Запил. В лесу работал, руку захлестнуло тросом при погрузке леса, отняли. Хорошо ещё левую. Но работать в леспромхозе уже не смог – кому он там нужен, инвалид. Перешёл обратно в колхоз, тогда уже совхоз образовался.

Бабушка снова вздохнула и привлекла Стешу к себе:

– Вот так-то, деушка.

И этим «вот так» было сказано самое главное: бабушку спас её муж-пограничник, отстреливаясь от наседавшего врага и давая отойти поезду; бабушка спасла младенца, который стал её сыном; сын вырос – спас женщину, которая стала Стешиной матерью; мама, не щадя себя, спасла гибнувших в полынье детей… Стало быть, и ей, Стеше, надо продолжать эту цепь – следовать путём любви и спасения.

Тот разговор привёл Стешу в чувство. Плечи её согбенные распрямились. Единственно, что она не смела ещё – это глянуть в глаза отца. Да он сам всё давно понял. Остановил её однажды, когда она собиралась на дойку, прижал к себе и погладил по голове:

– Будет, дочка!

И ничего не надо было больше. Ткнулась в тятино плечо, и тихая благодарная слеза скатилась на его старую рубаху, пахнущую табаком, свежей рыбой и ещё чем-то родным и вечным.

А осколки той статуэтки тятя как ни собирал, ни промазывал рыбьим клеем, до конца восстановить не смог – слишком сильным был удар, и слишком хрупкий материал глина, даже закалённая в огне.

Часть вторая

Ася

1

Чадо Богородицы первый свой земной сон видело в яслях овчарни. Чадо Стеши чуть не каждый день почивало в яслях коровника.

– Ба-с-ё-ё-на, – укладывая дочку в ясли, тихо и ласково ворковала Стеша. Это и коровушке предназначалось, чтобы была внимательнее да осторожнее, хрупая сеном, и дочурке, чтобы не пугалась, коли проснётся от волглых коровьих губ. Такая у неё была для обеих дипломатическая установка.

Это мягкое «Ба-с-ё-ёна» каталось на все лады – и когда спала Асенька, и когда глаза таращила, и когда приникала к маминой груди. Потому и стало едва ли не первым словом, которое она усвоила. Разумеется, сразу после слова «мама».

Асенька заговорила на седьмом месяце. И Стеша ставила это себе в заслугу. Бывало, купает дочурку в бане и, переливая водицу, твердит: «Во-да, во-да». Не «буль-буль», как обычно учат, а «во-да». И вот уж ответно доносятся новые звуки «да» и «во».

И к огню приучила, боркаясь у печки. Управившись с чугунками, ставила ухват в угол, Асю – к себе на колени и повторяла: «О-гонь». Та заворожённо глядела на пламя, а потом, едва став на ноги, стала теребить маму за юбку и тянуть к печке: «Го-го».

– Не рано ли? – остерегала бабушка. – Смотри, наглядится – худо спать будет.

– Ничего, – уверенно отвечала Стеша. – Быстрее ума наберётся у огня.

Она судила по себе. У бабушки в детстве таких навыков не было, какие получила Стеша. Ведь бабушка выросла в городе, хоть и небольшом. Печей в доме не было – котельное отопление. А Стеша в качестве подтверждения своей правоты приводила слова отца.

Тятя был однолюб. После смерти маменьки так и не женился. Природа брала своё. Пропадал на день-два, возвращался угарный, иногда с синяками, ссадинами на лице. Но жены, мачехи для Стеши, так и не завёл.

Тут на беду положили в областную больницу бабушку, да не на неделю-другую – на три месяца.

– Как же без хозяйки-то? – сокрушались доброхоты, зачастившие в качестве сватов.

– А вон моя хозяйка! – на полном серьёзе отвечал тятя и показывал на маленькую – только в школу пошла – Стешу. – Верно, доча?

Стеша застенчиво отводила глаза, уходила в запечье и там, как сверчок, пела свои немудрёные песенки либо корила котишку, который опять напакостил, норовя запустить лапу в сметану.

Она и впрямь уже обряжалась по дому – и стряпала, и шила-вязала, и полы мыла. Откуда это взялось? Да как откуда! От стремления подсобить, порадовать тятю и бабушку. Училась у неё, у жёнок-соседок смотрела-выведывала. Учение, знамо дело, давалось не без шишек. И лоб набивала, и занозы впивались, и обжигалась-ошпаривалась. Не без этого. Да, поплакав, сама себя и утешала: «Ништо, до свадьбы заживёт».

Память собственная и вела Стешу по материнской веретейке. Избу и все закутки её она показала дочурке, когда носила ещё на руках. Потому, когда Асенька запохаживала, она уже всё ведала. Особенно запечье. Уже норовила поднести помело, чтобы маменька выгребала уголья и быстрее ставила пирог, кашу или томить молоко в крынке. Под противень подносила печную лопату, благо та лёгонькая была. Знала, какие чугунки для каши, картошки, а в каком бабушка заваривает пойло для овечек.

– Чига-чига, – лепетала Асенька, когда бабушка крошила в самый большой чугун свекольную ботву, картошку да сухарики, и норовила подать соответствующий ухват. Бабушка кивала, не отрываясь от дела:

– Пойдёшь со мной кормить?

Ещё бы не пойти! Девчушка волчком начинала кружиться от нетерпения.

Так чередой осваивала хлев со стайкой для овец, птичник с насестом для курушек. А ещё поветь, где хранилось сено. Теперь, когда корову сдали, молоко брали с фермы, Стеша ежедень приносила бидончик – сена надо было немного: задать овцам, подстелить новорождённым ягняшам да в матрацах сменить. Но стоило только заговорить о сене, Асенька тут как тут: хочу сено задавать. Ей нравилось брать его в охапочку и сбрасывать через оконце в полу в хлев. Сено падало прямо в кормушку, овцы встречали его радостным блеяньем. И это маленькое чудо доставляло девульке столько радости, что она заливалась тоненьким смехом, а потом теребила-гладила ягняшей, дескать, это ведь я вас кормила-потчевала.

– Кормилица ты наша, – не удерживался