Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов

Спектакль начался с тонкой струны. Домра издала чистый звук – мелодию народной песни. И покатилась извечная русская драма.

Странное это дело – театр. И наивное, как детская игра. И греховное, как бесовские игрища. И где тут граница – подчас и не разберёшь, столь изощрённой бывает постановка.

Современные пьесы – это либо отражение классики, либо невнятица, возведённая в степень. Во втором случае сцена превращается в некое языческое капище, где актёры молятся фетишу драматурга или режиссёра и, по сути, являют друг другу не души, а свои маски, которые лепит на их лица языческий костёр.

Отсветы классики в современных пьесах – это не более как далёкие огни, которые не высвечивают главного.

Но ведь и классика не всегда удаётся на сцене. Сколько бывает провалов, когда режиссёр берёт классическую пьесу, но решает её умозрительно, формально, не чувствуя внутренней потребности в постановке. Взять классическую пьесу – это ещё не факт, что будет результат. Такая пьеса, как линза, которую надо повернуть так, чтобы поймать ею золотой лучик и чтобы этот золотой лучик, пройдя через толщу выпукло-вогнутого стекла – читай коллизии драмы, – не исказился, не преломился, а сфокусировался в сердце актёра и, отразившись от него, незримо устремился в зал. Высокий пример – Господь. Он сфокусировал небесную сферу, чтобы однажды на маленькой планете Земля занялась жизнь, а потом создал человека – Своего сотворца, выстелив между Собой и им золотую дорожку, по которой тот до поры и шёл.

Когда высоким жаворóнком взлетел звук струнного инструмента, словно запела золотая ниточка песочных часов, на Родюшина сошёл покой. Нет, сердце его билось учащённо и гулко, но он почувствовал, что взят верный тон, что этот звук, как незримый лучик, пал сейчас на сердца актёров и соединил их единым силовым полем. Все они такие разные, женщины-актрисы и мужчины-актёры, молодые и в больших летах, одинокие и семейные, умные и не очень, проницательные и недалёкие, грешные и кающиеся – все они сейчас обрели тот строй, тот лад, который необходим любому ансамблю, тем более такому, который представляет совсем противоположное – полнейший разлад при внешнем благополучии и пристойности.

…Отзвучали последние слова пьесы. Померк свет в усадьбе. Но на этом спектакль не закончился. Чувства боли, утраты, потери подхватил струнный оркестр, который теперь вступил в полную силу, представляя широкий разлив русского поля, неоглядные дали, в которых жить бы да жить, любя и жалея друг друга, как заповедано свыше, а не плодить ранние могилы. При этом занавес – гигантское, как парус, полотно, вдруг начал оживать, обращаясь в экран, и на нём предстал зрительный зал. Это фото было сделано широкоформатной камерой в первом действии, когда актёры спустились в зал, соединившись со зрителями, дабы смотреть пророческую драму о будущем. Теперь по залу пробежал тихий ропот, словно взволновалось от невидимого порыва поле ржи. А потом наступила тишина. Весь зал – от партера до галёрки – смотрел на себя в этом неподвижном зеркале. Впереди актёры – Вера Нелюбова, Портнов, Луканина, Луньков, Стромилова, Полежич, Спирин, сбоку на коляске Тулинский. За ними – зрители. Вот в третьем ряду Лариса, Дюймовочка и Даша. А там дальше – родители Оли Горниковой – мама, папа, а с ними её брат, который, слава Богу, благополучно вернулся из армии. А ещё среди зрителей жена Тулинского и их большеглазый сынок…

Стояла тишина. Только тихо, умолкая уже, звучала струнная музыка. И когда музыка в зале умолкла, слышно стало, как далеко за стеной, где-то в операторской она звучит – не то в компьютере, не то в наушниках звукооператора, словно угасающее эхо.

20

Даша о его ране узнала прежде, чем коснулась её.

– Я почувствовала это в тире, когда ты стрелял. Вот здесь, – она накрыла ладонью свою ключицу, – так вдруг запекло. А потом увидела твои глаза, когда ты подошёл. Был бледный-бледный…

Они лежали, прижавшись тесно друг к другу. Она целовала его под ключицей, где пуля вошла, и гладила вмятину под лопаткой, где она вышла. И странное дело, боль, которая все последние дни не отпускала его, мучая своим раскалённым жалом, стала утихать, гаснуть, а следом возвращались силы.

Это было у Даши дома. Родюшин примчался к ней с премьерной пирушки. Брат её сводный уехал навестить свою мать, и квартира была в их полном распоряжении.

Родюшин заявился к Даше среди ночи, обдав её свежим морозом и ароматом белых роз, которые специально отложил от премьерных букетов. Галантно поцеловал Дашину руку, вручил цветы, тотчас повинился, что раньше никак не мог. Послепремьерная сходка – в театре закон. Справляют удачу, справляют провал. А тут такие овации прогремели. Как было не отметить? Но как только представилась возможность, как только почувствовал, что главное сказано и обид у актёров не будет, тотчас и улизнул с пирушки.

Даша хотела его накормить – заранее накрыла стол и собиралась разогреть остывший ужин. Да где там! Как только сомкнулись их руки, а потом губы, они потеряли голову…

«Счастливые часов не наблюдают» – изрёк классик. Сколько Даша и Родюшин обретались в счастливом беспамятстве, кто знает. Но за стол они попали не скоро, даром что оба проголодались.

Даша поднялась первая, вслух коря себя, что как хозяйка совсем забыла законы гостеприимства. Накинув, что оказалось под рукой – а это была его рубашка, она порхнула на кухню. Следом, завернувшись в простыню, отправился туда и он. Шефствовал, изображая римского патриция, только что венка лаврового недоставало, и за неимением оного воткнул за ухо листок сухой лаврушки.

Отсмеявшись, они принялись обустраивать стол: Родюшин открыл сухое вино, Даша включила микроволновку и выложила хлеб. Родюшин тут же отыскал горчицу, намазал ею кусманчик черняшки, как, бывало, говаривали в детдоме, и принялся уплетать его.

– Так сильно проголодался? – изумилась Даша.

– Сто лет не ел, – с трудом выговорил он.

– Неужто там не кормили? – Даша имела в виду театральную пирушку.

– Кормить-то кормили, да по усам текло, а в рот не попадало, – доложил Родюшин и принялся рассказывать, как было дело.

Он на том банкете не ел и не пил. Не ел потому, что было некогда, к тому же – пост, а не пил потому, что хотел предстать перед нею абсолютно трезвым. Последнее, как она убедилась, ему удалось. Как? Помог Луньков, они договорились. Своё слово Луньков сдержал и наливал ему в рюмку только минеральную воду, ни разу не перепутав, хотя сам с устатку и захмелел. Что там было, на банкете? Да много всего. Обходя застолье, Родюшин каждому