Найти Аглавру. История об испытании славой, ядовитой зависти и спасительной силе настоящей любви - Таша Муляр

Любовь Федоровна. – Пора уже чем-то серьезным заняться, у тебя же дети. Нестабильно все это, да еще и Мишка мне тут недавно заявил, что вырастет и блогером будет, как мама. Вот до чего уже дошло!

– Мама, – чуть понизив голос, тихо сказала Вера, – не начинай. Пожалуйста, попробуй просто спасибо сказать людям за добрые слова в твой адрес.

– Так еще и муж у тебя… – продолжила Любовь Федоровна.

– Мужики, чего у нас не хватает? Ну-ка посмотрите, вон уже гости идут! – перевела разговор Вера, выскочив с кухни, чтобы не поругаться.

Заливной язык медленно таял на столе, желе теряло форму, оголяя морковь и кусочки мяса, являя миру стыдливо увядшую лапку петрушки, превращаясь из блюда «гордость хозяйки» в противную мутную жижу. Влад с тестем, подобно заливному, оба размякли, речь стала студенистой, шутки перешли в новую плоскость.

Гости постепенно расползались, чуть перебравшая именинница вместе с дочерью распределяли по лоточкам остатки прежней роскоши, стараясь равномерно распределить салаты и закуски. В каждые руки – по миске, по свертку, по банке. Чтобы всем хватило вспоминать и продолжать праздновать дома с утра.

Мама, немного выпив, становилась словно моложе, алкоголь расслаблял ее, куда-то улетучивалась пожизненная нарочитая строгость, и изнутри проступали черты шаловливой девчонки.

Вере лет десять. У родителей гости. Мама в кримпленовом платье с гвоздиками на белом фоне и в белых лакированных босоножках на платформе рассекает по узкому домашнему коридору, в руках у нее поднос с бокалом и новой порцией оливье, нога чуть подворачивается на повороте, она задевает плечом стену и смешно приваливается к косяку двери, еле удерживая поднос, как фокусница. Вера стоит возле входной двери, она только пришла с занятий. Мама такая веселая и совсем не похожа на себя обычную. Волосы распущены, глаза добрые, и она смеется! Да-да, мама смеется и улыбается Вере, заметив ее в темноте коридора…

Вера остановилась, наблюдая, как Любовь Федоровна кокетничает с гостями, поправляет рукой волосы, выдает пакеты с провизией, смеется тем самым смехом из детства. Ее дочь сегодня – уже не та маленькая девочка, вернувшаяся из школы, подсмотревшая за своей «совсем другой» мамой. Она уже и сама мать, и совсем по-другому воспринимает отношения родителей. И эту трогательную, по-детски счастливую в свои шестьдесят лет женщину ей хочется обнять и приголубить, забыв о том, что завтра она будет снова строга и надменно холодна с ней и внуками, закрывшись от них всех для их же блага, чтобы не избаловать вниманием.

«Сколько же в тебе этой нерастраченной и запрятанной радости, мама?» – размышляла Вера, одним глазом оценивая состояние Влада и перспективу выковыривания его из-за стола, где он уже изрядно набрался и уходить явно не планировал. А им еще до Москвы ехать, у нее завтра съемочный день, а ему с детьми сидеть и на секцию их вести с утра – караул, словом.

– Ну, все, Любочка, мы пошли!

– Ой, ну, как всегда, ты – красавица, стол – как на Кремлевском обеде, внуки – прелесть!

– Давай, Семен Палыч, до завтра!

Закрыв дверь, Вера обернулась и еле успела подхватить под руку свою именинницу.

– Мамочка, ну ты что? – Она с тревогой посмотрела на мать, еле удерживая ее под локоть.

– Да все хорошо, поскользнулась просто… – Любовь Федоровна резко покраснела и схватилась одной рукой за тугой ворот платья.

– Ой, ну надо же! Это все твоя готовка двое суток без остановки! Пойдем потихонечку на диванчик. Мальчишки, принесите бабушке воды!

Мама была усажена на диван, напоена водой с терпкими сердечными каплями, заполонившими дом запахом болезни, пришедшим на смену аромату праздничного оливье. Со стола убрано, посуда помыта. Одетые дети стояли на пороге квартиры в ожидании Веры и Влада, который не собирался вставать, пропуская очередной «посошок» с тестем.

– Пап, ну хватит вам уже! Мама устала, мне завтра на работу, дети вспотели! – Вера встала возле мужчин и тихим шепотом выговаривала отцу, грозно поглядывая на мужа.

– Цыц, Верунчик! – наливая еще по одной рюмке, прошипел Влад. – У нас тут с Палычем серьезный разговор, вы идите на улицу, я скоро выйду.

– Влад, дети уже все мокрые, им жарко, гости разошлись! Пойдем, я тебя прошу! Папа, тебе тоже достаточно, маме нехорошо, она уже спать ушла.

В конце концов она уехала одна с детьми, оставив мужа у родителей. Хлопнула дверью. Дети расшалились и уехали на лифте вниз одни, а она бежала за ними по лестнице своего родного подъезда, вспоминая, как они с Владом когда-то тут прятались ото всех, целовались до тумана в голове, не могли наговориться, тискались и жались друг к другу, как котята в картонной коробке в поисках живого тепла. Слезы жалости к себе перемешивались с острым ощущением тщетности усилий, бесполезности всех ее действий и ненужности ее любви.

Хлоп, тыдыдж! Звук от все той же тяжелой деревянной двери из ее детства с монеткой-глазком, в котором пространство искажалось и подъезд выглядел бесконечным, резонировал и повторялся эхом в голове еще долго.

Она ехала по окружной дороге, возвращаясь из родного городка в такую желанную ею Москву, где она мечтала найти все, а пока только теряла и теряла. Высоченные мачты фонарей склоняли свои головы в попытке разглядеть, действительно ли она плачет или это осенний дождь, дети спали под мерное шуршание резины по дорожному полотну, привалившись один к другому, как сироты на морозе.

«Буду всегда с тобой…» – обещал кому-то беспокойный певец голосом, в точности как у Влада. Это была их любимая песня. Когда-то. Что-то бесконечно фатальное висело над городом легкой дымкой, затягивая в себя Веру, забирая у нее мужа и семью.

Утром позвонила мама. Не та добрая и пьяненькая девочка с улыбкой, а вполне себе вернувшаяся в себя строгая Любовь Федоровна – женщина-начальник.

– Вер, твой-то нажрался и отца напоил. На фига ты его нам оставила? Он мне всю ванную облевал, а потом пытался в нее залезть, поскользнулся на своих отходах и, похоже, ребра себе сломал. Я все утро это вымывала, потом его полоскала да опохмеляла обоих. Отец твой вообще еле выжил, вон сидит, за сердце теперь хватается. Спасибо, дочь, за прекрасный праздник! – тоном следователя из убойного отдела продекламировала Любовь Федоровна.

– Ой, мам, обалдеть! – выпалила Вера, хорошо представив происходящее и убедившись окончательно, что ее мозг отрицает этого мужчину.

Еще месяц Влад охал и ахал рядом с ней, хватаясь за действительно сломанные ребра – надо же было умудриться так упасть! Она смотрела на него как на постороннего человека, которого жалко и обидно за него,