Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

в лесу на пне зубы оставил, и то ребятишки нашли — принесли. А наган — это не зубы, принесут подавно. Так, говорит, кабы до начальства не дошло, не то снимут меня. Да нет, отвечаю, народ у нас в деревне не продажный. Говорим так, а зыряновские ребятишки и тащат наган-от.

«Дяденька Шабалдин, — щебечут, — у нас под черемухой он лежал, наган-то ваш, когда вы от козла забирались».

«Спасибо, — благодарит их, — соколики. Об этом вы никому ни слова, конфет вам принесу, поняли?!»

«Поняли», — обрадовались те.

Сунул он наган в карман, ободрился, повеселел. А я говорю: ради такого случая, товарищ Шабалдин, не грешно и по одной. Не согласился боле, побоялся. Меру, говорит, знать надо, а то и до худого недалеко.

Слушать Ермила было забавно и на кур привязанных смотреть интересно, но внутренности Григория жгло наждаком, голова разваливалась, терпеть он больше не мог и взмолился:

— Ермилушко, милый, или дай мне на четушку, или вместе пойдем опохмелимся.

— Да деньги-то баба этой тигре отдала, теще. А она только вечером придет. — И, видя, как передернуло Григория от досады, проговорил:

— Найдем, Гриша. Пойдем, я акт составлю на Марину Миронову: столбики для палисадника без выкупа напилила и привезла.

Григорий смекнул и заторопился.

Ермил накинул на плечо брезентовую сумку, фуражку форменную надел, которую в лесничестве выдали, и они с Григорием двинулись ко двору Марины.

Ограда у Марины большая, плотная, курице пролезть некуда. По ограде кобель злющий черный носится. Ермил залез в садик перед окошками, пробрался между кустов малинника, нарвал мимоходом горсть и бросил ее в рот, постучал в окно.

— Кто там? — раздалось из избы.

— Я, лесник, Ермил Иванович, по делу. Отворяйте.

Марина остановилась среди избы, опешила, так для нее это было неожиданно. «Кто это доложил ему, черту». Вспомнила, как тихонько, глубокой ночью были привезены позавчера столбы. Не могла она понять, как он узнал.

Когда Марина пошла открывать ворота и увидела в окно Ермила с Григорием, то подумала, что лесник пришел с понятым, — дело пахнет судом. «Ведь судили же недавно Феклу за то, что лес крадче увезла. Вот беда-то». Ей полезло в голову, что могут так и принудработы дать, а то, чего доброго, посадить за государственный лес. А как ребятишки ее тогда, с кем останутся? Затряслась бабья душа, и слезы на глаза навернулись.

Она прихватила на цепь собаку, ворота открыла с баута. «Здравствуйте», — сказала растерянно.

Ермил сделал напыщенный, строгий вид, выдавил сухо: «Здравствуйте», Григорий и совсем промолчал, больно уж у него тянуло нутро.

Мария от такой официальности еще больше напугалась. И столбы, как назло, тут в ограде лежат — не успела убрать.

— Пойдемте в избу, — важно сказал Ермил. — И вы тоже, Григорий Егорович.

Зайдя в дом, Ермил снял фуражку форменную, положил ее на середину стола, достал бумаги из сумки, взглянул строго на Марину и проговорил сердито:

— Дело-то, Марина Евлампьевна, уголовное, кража государственного леса. Я-то бы и не стал, может быть, акт составлять и отдавать куда следует, но вот люди… Языки длинные…

Он достал химический карандаш, послюнявил его и на чистом листе написал крупно: АКТ.

— Может, как и без суда можно обойтись, Ермил Иванович, дети ведь… безотцовщина… куда их… — Марина всхлипнула. — Штрафом, может, можно обойтись? Сжалься.

— Люди!.. пальцем тычут… — развел руками Ермил.

В разговор вмешался Григорий:

— По-моему, Ермил Иванович, женщину одинокую упекать нет никакой надобности. Первый раз она провинилась?

— Первый и последний, Григорий Егорович. Это все шофер шалапутный Аркашка виноват. Никто, говорит, не узнает. А самому выпить захотелось… А я-то по бабьей дурости и поддалась на удочку, — завсхлипывала Марина.

— Так она баба дисциплинированная, самостоятельная, все билет выкупала, — вставил Ермил.

— Ох! — сделал страдальческое лицо Григорий. — Я пойду, Ермил Иванович.

— Что с вами, Григорий Егорович?

— Да вчера именинник я был. Похмелье мучит.

— Так, может, не возражаете — принесу… Покупала позавчера две. Одна-то осталась…

— Ему можно, а я на службе, — сказал Ермил.

Марина мигом поставила на стол графин, груздей соленых принесла и два стаканчика налила.

— Ну, не обессудьте, — произнес Григорий со вздохом облегчения, беря стопку. — Давай, Ермил Иванович.

— Ну, разве полрюмочки…

«Слава богу», — пронеслось у Марины. Она знала, что когда они хватят по стаканчику, заговорят повеселее, захотят по другому, а потом уж пойдет — известно, мужики… Ей уже почему-то казалось дело сделанным. Она уж прикидывала, куда их положить спать, если в случае чего…

Григорий с Ермилом сначала и верно выпили степенно, важно, Ермил даже не допил стопку. Вторую пили побойчее, и Ермил выдержал всю. А потом пошло, как предполагала Марина.

Они еле вышли из-за стола, обоих пошатывало. Ермил сказал Марине, что замнет дело и штрафовать ее из-за жалости к детям не станет.

— Ты билет, смотри, на столбы выкупи и чтобы это было в первый и последний раз. Я ведь тоже рискую, Маринушка, — закончил он внушительно. Выходя из дверей, Ермил стукнулся о верхний косяк, ойкнул, фуражка форменная слетела и покатилась по полу, упала в чашку, из которой лакала молоко кошка, кошка фыркнула и бросилась в подполье, а Ермил щупал на голове шишку.

— Ой, зашибся, батюшко Ермил Иванович.

— Ничо, ничо!

Из сумки у Ермила торчало горлышко бутылки, сунутой Мариной. Григорий заметил и утолкнул бутылку глубже, чтобы не видно было.

Когда вышли из Марининых ворот, остановились.

— Пойдем ко мне, здесь ближе, — молвил Ермил.

Григорию было уже хорошо, боль в нутре прошла, да и бутылка лежит в сумке — чего еще надо!

— А Шабалдин похаживал к Марине, Гриша, еще мужик у нее жив был, шибко баска она была ране-то.

— Стерьва! — перебил Григорий. — Кабы знал, пить бы у ней не стал. Стерьва!

Ему сразу вспомнилась Надежда, как он ее дружка дома застал. Потом ссоры, дележ.

— На баб ты, Григорий, не будь в обиде. Они разные бывают. — Ермил смекнул, что растревожило Григория.

Вспомнил свою жизнь, сам на второй женат. Этот раз женился шутя, а вот прожил пятнадцать лет, и живут душа в душу.

Григорий же жизнь свою считает отравленной… Уход Надежды он очень переживал: любил он ее, от жены ушел…

— Ты думаешь, что Надежда ушла от тебя, Гриша, потому, что моложе тебя? Нет! Не поэтому. Меня ведь вот баба тоже моложе на пятнадцать годов, а я уверен, что она и не загуляет и не уйдет, хоть и невзрачный я мужичишко и «находит» на меня. Потому, что человек она самостоятельный, не гулящая. А Надежда твоя — гулящая! И не потому, что ты мужик плохой или там бракован в чем, а