Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

наковаленку, заостренную с другого конца как шило, в сосновую чурку, отпиленную тут же, черенок у литовки подвешивает веревочкой за березовый сук, лезвие кладет на наковаленку, ударяет молоточком, и по лесу раздается ту-ю, ту-ю.

На стану зашевелились. У поваров задымил костер, запахло жильем. Женщины разбрелись по кустам, и послышалось отовсюду над речкой: вжик, вжи-ик, — косят!

А в другом конце зашумели тракторы, глуша литовочное вжи-ик и ту-ю, ту-ю.

Но тракторы вскоре разбрелись, как неуклюжие жуки, по дальним полянам, унося с собой рокот моторов. Женщины, то одна, то другая, подходят к Егору Кузьмичу.

— Мне пооттяни, Егор Кузьмич.

— У меня что-то плохо идет.

— Храбастит, а не косит.

— Наверное, неправильно насажена.

— Много что-то хватает.

— Ну погодите, у вас больше работы, а мне тюк-тюк и готово, — басит здоровенная баба Агриппина.

И опять тую-ту-ю плывет над речкой, дудя и оглашая утро началом трудового дня.

А Егор Кузьмич уже весь в поту, рубаха выпущена из-под штанов, чтобы продувало, ворот расстегнут.

Он отбивать успевает, и пересаживать, и построгать. А бабье «Егор Кузьмич» перекликается по кустам.

Но вот утро, умытое росой, пообветрилось, пообсохло. Солнышко уже золотит начавшие краснеть осиновые листочки и ползет вверх, в синеву, отражаясь в запрудье речки Чернушки. Когда оно поднимется вполнеба, бабы вытрут платками и подолами взмокшие лица, придут к стану и бухнутся под кусты, приедут обязательно измазанные в масле или солидоле механизаторы, начнут мыться, плеща воду друг на друга, потом все сядут за длинный, сколоченный из тесаных плах стол хлебать горячее варево; кто-то прямо с блюдом залезет под куст, станут говорить, что хорошо покосили и трава нынче хорошая, погода бы постояла.

А парни поманят девок на Чернушку, чтобы понырять, поиграть, побаловаться.

Егор Кузьмич будет любоваться этим расшевелившимся ульем, и радостно ему будет глядеть, как спорится работа и веселится, балагурит народ.

Вечером придут все усталые, отужинают и полезут в балаганы. И луна круглая, как коврига, будет висеть над станом, высвечивая на сучьях лезвия кос.

Только в молодежном балагане долго не смолкнут шумок, возня, хихиканье. Но в полночь и там все тихнет.

А утром зашевелится стан, загомонит, дым от костра поплывет понизу, прижатый туманом, потом прорвется вверх и ту-ю, ту-ю раздастся над поляной…

И вздохнет Егор Кузьмич радостно, когда вся трава будет скошена.

…Прошло четыре дня. На покосе еще большее оживление: гребь в полном разгаре. Бороздят тракторы поляны, таская грабли, а на Чернушке в кустах опять слышно бабье разноголосье и видно мельканье разноцветных платков.

Мужики мечут зароды, а Егор Кузьмич подготовляет место под главный стог, потом он подскажет где-то завершить зарод, кому-то заменит вилы, починит грабли — работы невпроворот.

Но вот за Чернушкой запогромыхивало, за дальним лесом стали сгущаться облака, показалась сине-черная каемочка тучи, подул ветер, зашевелил сено, волосы на головах мужиков. Все запоглядывали в ту сторону, где темнело, заторопились, «успеть бы дометать», — думал каждый.

Егор Кузьмич схватил вилы, хоть и обещал Андрюхе не метать, где уж там… полез на крайний стог, на котором один бригадир орудовал, «кабы дело ладно было, не вымочило сено-то». Тут уж Егора Кузьмича не удержишь, да и Антон рад, что подмога подоспела, туча-то рядом.

Мужики, увидя Егора Кузьмича, забравшегося на стог, его разлохмаченную ветром бороду, волосы на голове, принялись ожесточенно орудовать вилами.

А гремит уже совсем рядом, почти над головой. Ветер, как назло, торопит тучу, гонит ее на метателей. Яркие кривые линии кромсают ее, она кажется еще страшнее.

Люди бегают, — все кружится, шевелится, «кипит», как вроде и усталости никакой не бывало.

Еле успели завершить зароды — хлынул дождь. Бабы бросились к балаганам, мокрые от пота и дождя. Егор Кузьмич слез с зарода по шесту, поданному кем-то, проговорил:

— Ну, вот и ладно дело-то вышло… с сеном будем. — И пошел в окружении мужиков к главному шатру. Он знает, сейчас бригадир достанет откуда-то припрятанную бутылку с белой головкой, подаст мужикам по стопке, после по второй, закусят, появится приготовленное горячее варево, — и пойдут несмолкаемые разговоры о хороших нынче травах, об окончании сенокоса, о наступающей уборке… А вечером опустеет стан, останутся одни колья от балаганов да палаток, и грустно даже немножко станет. Люди поедут в деревню, по домам, где они сходят в баню, смоют сенную труху с тела и будут настраиваться на уборочную.

…А Егор Кузьмич не успокоится, пока не начнут уборку, погода, по приметам, меняться ладит. Он уже сходил к Андрюхе и, только когда тот сказал ему, что через день приступают, угомонился малость.

Утром, когда выкатилось из-за дальней горы солнышко и шаловливо бросило свои первые лучи по серебряным колосьям ржи, а легкий ветерок досушил их от росы и ночной сырости, — в поле зашумели комбайны. И когда могучая техника полностью навалилась на поля, то машины еле успевали возить хлеб на сушильные агрегаты.

И радостно было у Егора на душе, глядя на эту уборочную страду. Но не зря Егор Кузьмич волновался, предчувствовал. Ночью пошел дождь, колосья намокли.

Егор Кузьмич посоветовал не прекращать уборку, а скашивать хлеба в валки, которые продует ветром, потом уж молотить.

Сушилки не успевали справляться с поступающим от комбайнов зерном. Соорудили зерноток. У Егора Кузьмича рукава рубахи по локоть закатаны, то он там сует руки в зерно, то тут, проверяет, чтоб не грелось. А как остановились моторы, которые гнали воздух вентиляции, так за Гришкой турнул парня-помощника.

Григорий возился с мотором, а Егор Кузьмич с бабами ворочал зерно лопатами. Некогда уж тут на старость сваливать, кабы не сгорело зерно, такой урожай, да не собрать. Старайся, шевелись…

И только когда поздно вечером заработали механизмы и погнали воздух, Егор бросил лопату и вышел на улицу.

Потемки заволакивали деревню, звезды проклюнулись в небе, и луна народилась. А фары комбайнов резали темень, секли ее лучами и радовали хлеборобов.

И вспомнилась Егору Кузьмичу одна уборка: немец рвется в глубь страны, в деревне ни одного мужика. Снег пролетает, а бабы жнут серпами оставшееся поле. Да так и не дожали, засыпало снегом. Уж по весне колосьями собирали…

А комбайны шумят и шумят, немного не достают лучами фар до Егора, бодрят его, и уходят грустные воспоминания, теряются.

…Хоть вот и техника, и механизировано все, а везде хозяйский глаз нужен. Следующей ночью поднялся ветер, завыл в трубах, а перед утром еще дождь пошел. Егор Кузьмич заторопился на зерноток — все в порядке вроде, пошевелил кое-где зерно, не греется. Зашел в сушилку, там и объект-то не его, увидел — зияет проем