Дороже жизни - Георгий Владимирович Кубанский

Сторожили маленький лагерь и вели наблюдение за берегом по очереди, сменяясь каждые два часа.

Тол свернулся в пушистый комок и чутко дремал с приоткрытыми глазами. Время от времени он срывался с места, выбегал из зарослей и замирал с поднятой передней лапой, всматриваясь вдаль.

…На этот раз Федя проснулся сам. Молча наблюдал он за бодрствующим старым Каллустом и собакой, пока не поднялся Прохор Петрович.

Бригадир заметил: Федя быстро встал и вопросительно посмотрел на него.

– Будем искать, – коротко ответил Прохор Петрович на невысказанный вопрос юноши. – Опять пустим собаку. Пускай поищет по берегу. Не могли же люди пропасть бесследно!

– А пуговица? – спросил Федя. – Петькина пуговица. Разве не след?

– Если один след ничего не дает, надо искать другой, – возразил Прохор Петрович. – Другой не поможет, третий найдем. Обязательно найдем.

И он заговорил по-саамски со старым Каллустом.

– Хорошо, – безразлично согласился тот. – Пойдем.

И показал собаке рукой вдоль берега:

– Пе, Тол!

Пес опустил голову и пошел по берегу охотничьим поиском – широкими зигзагами.

– Ооуз![14] – отрывисто подгонял собаку старый Каллуст. – Ооуз, Тол!

Скала-часовой осталась позади. Исчезла из виду и площадка, где оборвался след пропавших. Дальше двигаться было бессмысленно. Свернули в глубь берега. Поднялись на гребень и вершиной его направились обратно. Недалеко от знакомой складки, спускающейся к морю. Тол взял след. Бойко потянул он к взморью, к знакомой площадке… и снова остановился на краю обрыва, на том же самом месте, и залаял на воду, оглядываясь на стоящих за ним людей.

Пока они отдыхали и осматривали берег, море сильно отступило от площадки. Под оголенным обрывом вода открыла неширокий выступ. Свисающие с него длинные тонкие водоросли, словно зеленые русалочьи волосы, мягко шевелились на мелкой пологой волне.

Федя измерил глазами расстояние до выступа под обрывом. Потом сбросил с плеч рюкзак, уперся посохом в выступ и спрыгнул вниз. Осторожно ступая по покрытому водорослями камню, он сделал несколько шагов.

– Прохор Петрович!

Первым откликнулся на взволнованный голос юноши Тол. Пес опередил Прохора Петровича и спрыгнул к Феде. Принюхиваясь к незнакомым, резким морским запахам, собака растерянно посматривала на Федю, будто хотела спросить: что делать дальше? За ней спустился на выступ и Прохор Петрович. Всмотрелся в сторону, куда нетерпеливо показывал Федя. В тени, падающей от нависшего над морем утеса, он не сразу заметил открытое отливом широкое, похожее на щель с приподнятым углом, устье грота.

«Там он или не там, но проверить надо, – подумал Прохор Петрович. – Это наша последняя надежда».

– Пойдем, – сказал он Феде.

Не успели они сделать и двух шагов, как безучастно наблюдавший за поисками старый Каллуст с неожиданной для его возраста легкостью спустился на выступ и оказался между Прохором Петровичем и входом в грот.

– Ам лушт![15] – крикнул он, не замечая, как у него в русскую речь все чаще врываются саамские слова. – Куда?.. Куда вы идете? Разве тем, кто уже пропал, легче станет, если и вы пропадете? Не радуйте Чана Рушла. Смотрите! Он смеется.

Резким движением руки старый пастух показал на щель под утесом. Обросшая шевелящимися по легкой зыби водорослями, она действительно походила на скривившийся в злобной усмешке бородатый рот.

– Отойди, старик! – хмуро сказал Прохор Петрович. – Отойди и не мешай нам. По-хорошему прошу.

– Ам вульг! – В голосе старого Каллуста прозвучало отчаяние. – Эвдес ам лушт![16]

– Оставайся. Мы пойдем без тебя.

– Убейте меня!..

– Никто тебя убивать не станет, – с трудом сдерживая раздражение, ответил Прохор Петрович. – Но в пещеру мы пойдем. Если надо будет… силой пройдем.

Вялого, нерешительного старика словно подменили. На него не действовали ни решительный тон Прохора Петровича, ни мрачные взгляды Феди.

– Мальчик пропал, – продолжал он, не уступая дороги. – Вчера ты видел его. Живым видел, веселым. Больше его нет. Не станет и вас – молодых, сильных. Мун пэрно! Родэхейль![17] Как я могу пустить вас туда? На гибель пустить…

– Уходи! – резко оборвал его Прохор Петрович. – По-хорошему прошу – уйди.

Старый Каллуст не шелохнулся. В напряженно застывшей фигуре старика чувствовалась отчаянная решимость – спасти стоящих перед ним людей, не считаясь ни с чем, спасти пускай даже ценой собственной жизни.

Прохор Петрович шагнул к Каллусту, не спуская с него жесткого, неподвижного взгляда…

Никто не заметил сгоряча, как беспокойно вел себя Тол, внимательно следивший за спорящими. Стоило Прохору Петровичу приблизиться к старому Каллусту, как пес, широко расставив мохнатые лапы, загородил собой хозяина и грозно зарычал.

– Слушай, старик, – Прохор Петрович говорил медленно, и оттого каждое слово его звучало значительно и весомо. – Я – депутат районного Совета. Там, где нет милиции, я обязан поддерживать закон. Ты это знаешь.

– Да, – подтвердил старый Каллуст, не понимая, куда клонит Прохор Петрович. – Я это знаю.

– Я имею право требовать помощи от любого. И это ты знаешь.

– Знаю.

– Если ты не хочешь помочь мне – твое дело. Но ты мешаешь. Не мне мешаешь – советской власти. Понял?

Старый Каллуст молчал.

– Убери собаку!

– Я хочу помочь… хочу! – тяжело произнес старик. – Пустить вас на гибель – это помощь?

Прохор Петрович уловил в его голосе новые, просительные нотки. И он повторил, всем видом показывая, что ни на какие уступки не пойдет:

– Убери Тола!

Пес услышал свое имя и угрожающе оскалил клыки.

– Если ты действительно хочешь помочь нам, – продолжал Прохор Петрович, – пошли с нами собаку. В пещере темно. Там, где мы не увидим людей, Тол их почует.

Старый Каллуст еле заметно качнул головой. Трудно было понять, соглашается он или отказывается.

– Пойдем, Федя! – твердо сказал Прохор Петрович, не глядя на старика. – Если пес бросится на меня… Отвечать будет Каллуст. Запомни.

Старик молча притянул к себе за ошейник собаку и показал рукой на устье грота.

– Кыч, Тол! Кыч![18] – ласково уговаривал он пса, все еще не пропуская к пещере Прохора Петровича и Федю. – Кыч!

Он достал бумажку с завернутыми в ней волосами Наташи. Дал собаке понюхать пушистый комочек и подтолкнул ее вперед.

Тол осторожно спустился по крутому уступу. Разбрызгивая воду, еще покрывавшую камень у входа в грот, он скрылся в темном устье.

– Не ходи с нами, – сказал Прохор Петрович старому Каллусту, – тебе придется остаться здесь и смотреть, чтобы никто не вошел в пещеру и не вышел из нее.

Старый пастух прижался к обрыву, пропуская Прохора Петровича и Федю, а взгляд его, каждая скорбная морщина на лице словно умоляли: не ходите, не надо, там же верная гибель!

Вода еще не совсем убыла и заплескивала в устье грота. Но Прохор Петрович и Федя больше ждать не могли. Ступая по воде, подошли они к каменной щели и скрылись в темноте…

Не успел Федя сделать в гроте нескольких шагов, как наткнулся на Прохора Петровича и услышал его тихий голос:

– Спички есть?

– Есть фонарик.

– Это хорошо. Посвети