О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

– Забавные стишки! – Эдуард Карлов слегка улыбнулся, но тут же важно добавил: – Надеюсь, вы понимаете, что в Музее поэзии…

– Это поэзией не считается, – продолжила она со смехом.

За какую дуру он ее принимал? Если не за дуру, то за дикарку уж точно. Это выяснилось, когда он стал ей объяснять, что Перово у него ассоциируется с одним художником, был такой передвижник…

– Ну да, Перов. Правда, это его прозвище. А фамилия отца вполне немецкая.

– Вы интересуетесь живописью? – Он удивленно вскинул брови.

– Очень!

– И что же вам нравится?

Она догадывалась, что он ожидал от нее услышать – имена все тех же передвижников или импрессионистов, которые были тогда в необычайной моде. В крайнем случае Пикассо, Кандинского, Малевича. Это уже выламывалось из обычных предпочтений.

Она выдохнула, не задумываясь:

– Фаюм!

Возникла пауза. Он был удивлен.

А Вика подумала, что оба они, с этими их сияющими семитскими глазами на продолговатых лицах, словно бы до сих пор продолжают этот древний человеческий тип. Портреты были погребальными, но донесли вполне живые и вдохновенные образы предков. В этом, а также в каком-то фантастическом их сходстве с ней и Эдуардом таилось что-то бесконечно волнующее. И вот Вика так разогрелась, что преодолела робость и попросила у Эдуарда Карлова разрешения пойти на его лекцию для школьников.

– Это очень скучно, правда. Вам будет неинтересно, пожалеете, что пришли, – сказал он усталым голосом, не без некоторого кокетства. Скорее всего, он сомневался в ней, а не в собственных лекциях.

– Обязательно приду!

Теперь она хотела попасть на эти лекции вовсе не «по заданию» институтской преподавательницы. Она ожидала от них чудес. Должно быть, все хулители были людьми без полета и воображения, им хотелось «обыкновенных» лекций. Но ведь сам Карлов был необыкновенный – артистичный, ироничный, вдумчивый. Он был значителен в разговоре о самых обыденных вещах, точно владел какой-то тайной, другим неизвестной. Он понравился ей своим интересом к ней, в общем-то случайно залетевшей в этот музей, мягким тембром голоса, клетчатым пиджаком, седеющей прядью надо лбом, – словом, всем своим обликом, который почему-то уводил ее воображение к фаюмским портретам.

Но ведь и она была девушкой не совсем обычной, и ее облик тоже вел к безвестным восточным женщинам погибшей цивилизации.

Все обыденное ее отпугивало. Брака она боялась смертельно, страшась повторить то, что уже было почти со всеми на земле, было с мамой и бабушкой. А ей хотелось чего-то иного. Будущее тонуло для нее в тумане неопределенности, но сердце замирало от восхитительных предчувствий. На вопрос анонимной институтской анкеты, кем она хотела бы стать, она ответила, – писателем. И сама ужаснулась своим несбыточным, фантастическим мечтам. Поинтересовался этим и Эдуард Карлов в их первом разговоре, когда он ее «экзаменовал». Она, расхрабрившись, снова сказала, что писателем. И опять он изумился: о чем сейчас можно писать? Ваня любит Маню, а Маня любит Ваню? Нет предмета для писания. О, она-то знала, вернее предчувствовала, что писать можно много еще о чем, и, конечно, о любви, и даже не о любви, а о том неопределенном и жгучем, чему нет имени. Может быть, это даже и не любовь, а что-то другое, еще никем не описанное. Вот что она испытывает к Эдуарду Карлову? Все что угодно, но только не любовь! И в этом так интересно копаться, а еще лучше – тонуть! У него на пальце она углядела золотое кольцо. Значит, он женат. О, как ей это понравилось! Ведь ее интерес к нему носил, как сказал бы Кант, «незаинтересованный» характер, ей доставляло почти эстетическое удовольствие общение с ним…

…Вика, через много лет пишущая эти строки, сама призадумалась, – действительно, что это было? Но и теперь она не могла подобрать подходящего определения в сложной палитре человеческих чувств. Однако вспоминала встречи с Эдуардом Карловым как что-то необычайно важное, захватывающее, согревающее, таинственное. Ясно было одно: житейская подоплека тут и в самом деле не просматривалась…

Глава 6. Скворцов размечтался

Скворцов проснулся. Снилось что-то упоительное. Ах да, он встретил свою Незнакомку где-то в районе Покровки. Без маски она была совершенно обворожительна, и ему мучительно, страстно, до хруста в больном колене захотелось ее увидеть живой, а не той «виртуальной», изображенной на холсте. Изображенная там Незабудка владела всеми секретами его души, а эта – не знала ни одного и хранила в тайне свой собственный секрет. Много лет он вел одинокую, почти отшельническую жизнь, а сейчас вдруг подавай ему живую Незабудку, притом что при первой встрече с ней он трусливо ускользнул.

Да и судьба не спешила исполнять его изменчивые желанья. Напротив, что-то темное и враждебное закружилось вокруг Незнакомки-Незабудки. Вечером на канале «Культура» Скворцов вдруг увидел угол своей захламленной комнаты-мастерской, и камера вплотную подъехала к портрету Незабудки, выхватив ее растерянное, но и решительное лицо без маски, потом карнавальную, всю в блестках, черную полумаску, зажатую в тонкой руке, и следом – чудовищных монстров, выглядывающих из-за решеток Чистопрудного бульвара. Все они были в разноцветных звериных масках и лишь один – в медицинской, плотной, белой и закрывающей нижнюю часть лица. Он напоминал тяжелораненого, из тех, что попадали в самое страшное костно-челюстное отделение военного госпиталя…

Скрипуче-старческий, с неожиданными повизгиваниями, голос Злата Букашкина сопровождал показ. Иногда на экране появлялось и его лицо, опушенное аккуратной седой бородкой, со сладостно-умильным выражением. Он вещал, что героиня (тут он пояснил, что художник называет ее Незабудкой, и слегка улыбнулся, точно знал какой-то скрытый смысл этого имени), так вот, героиня собирается, как это и положено, надеть антивирусную маску, перед тем как войти на Чистопрудный бульвар, где можно столкнуться с носителями вируса. Но люди, которые тут прогуливаются, – актеры, ведь рядом театр «Современник». И они вышли в перерыве подышать свежим воздухом в своих «актерских» масках. Вероятно, шел детский спектакль. Кто-то в волчьей маске, а кто-то в заячьей. Есть тут и кабанчик. Все это выглядит на картине живописно и празднично. Автор как бы говорит нам, что все невзгоды пройдут. (Букашкин не заметил только персонажа в белой медицинской маске, не влезавшего в его карнавально-утешительную концепцию.)

Помедлив и дав оператору еще раз обозреть картину, Букашкин вновь появился на экране своей лилейно-благообразной физиономией, сообщив, что автор картины – один из старейших членов Новой академии живописи, заслуженный художник России, чья выставка в скором времени должна состояться в залах академии. В виртуальном режиме