О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

не менее несуразном русском, который, казалось, придумывал спонтанно. Вопросы касались исключительно живописной техники, которой Чарли хотел овладеть. Какой-то русский (Скворцов так и не сумел его вычислить) ему сказал, что «техника» в России осталась только у Сергей Сергеича Скворцова, а он и развесил уши.

Чарли с трудом отыскал электронный адрес Скворцова, для чего, как он рассказывал, звонил из Вашингтона в Новую академию живописи. Скворцов недоумевал, как там поняли его чудовищный русский. Но поняли и, кажется, очень испугались. Обещали в течение недели отыскать телефон и электронный адрес. И даже раньше этого срока позвонили из секретариата академии, передав горячий привет от Сарданапала Тунгусовича и продиктовав электронный адрес, а также домашний и мобильный телефоны Скворцова. В рассказанной Чарли истории Скворцова больше всего возмущало, что у него, Сергея Сергеевича, даже не спросили, согласен ли он дать свои телефоны какому-то американскому парню. Своей фамилии тот не назвал – вероятно, или сомневался в их со Скворцовым родстве, или предпочитал об этом умалчивать. Бесцеремонность академических чиновников можно было рассмотреть в связке с развернувшейся общемировой торговлей личными данными. Наверняка Чарли что-то такое лакомое Сарданапалу пообещал – например, выставить его сервиз «в горошек» в какой-нибудь престижной американской галерее. Говорил же Букашкин, что Чарльз Скворцоу прибыл по финансово-экономической и дипломатической линии. Вероятно, настоящий буржуй, «владелец заводов, газет, пароходов», как это представлялось в гротескно-смешных стихах пионерского детства. Впрочем, когда Чарли на компьютерном экране Сергея Сергеевича только появился, он представился простым «дилетантусом», желающим продвинуться в живописи. Скворцов тогда сильно засомневался, сумеет ли Чарли даже с его помощью куда-либо продвинуться, – ввиду явной своей болванистости и отсутствия художественного таланта.

Вероятно, и сам «дилетантус» в этом засомневался, так как вскоре исчез с горизонта Скворцова.

И вот он опять возник под смешной фамилией Скворцоу, не русской и не американской – какой-то гибридной. Возможно даже, что Чарли его родственник. По возрасту он вполне мог быть внуком уехавшего в Америку двоюродного брата отца, учившегося у Петрова-Водкина. В Америке тот пропал, вести от него не доходили – не то потому, что сам он не желал общаться, не то из боязни оставшихся родственников с ним контактировать, что даже и после смерти вождя могло иметь тяжелые последствия.

Скворцов этого дядюшку никогда не видел, но много слышал о нем в детстве от отца, который тоже постепенно о нем замолчал. В квартире-мастерской Сергея Сергеевича в одной из кладовок были сложены старые вещи. В том числе и картины, оставшиеся после смерти отца. Скворцов их туда поместил и о них не вспоминал. А тут вдруг решил взглянуть на картины. Была вероятность, что это работы раннего дядюшки. Его имя он напрочь забыл. И бывает же такое – первая же картина, на которую он напоролся, стряхнув многолетнюю пыль с рамы и холста, была та самая, анекдот о которой он слышал от отца, а потом пересказал его Букашкину. Ну, конечно, не совсем та самая. В анекдоте фигурировал рисунок, скорее всего пропавший. А это была картина, выполненная по рисунку-эскизу – сам Скворцов тоже предпочитал такой академический способ работы. Конечно же, Сергей Сергеевич на нее взглянул, когда складывал картины в кладовку при переезде после развода и размена родительской квартиры. И вот его глубоко поразило, что на два его невезучих натюрморта, которые велено было убрать с академической выставки, эта дядюшкина работа оказала несомненное влияние – ее краски, юмор, напор. А он-то думал, что просто вспомнил рассказ отца о триумфальном поступлении дядюшки и повторил в своих натюрмортах мотив отражения в самоваре. Ан нет! Он и дядюшкин холст держал в голове!

На нем, уже побледневшем и пожухшем от времени, невзгод, войн и вездесущей пыли, можно было разглядеть в тускло поблескивающем самоваре весело улыбающееся лицо молодого «придурка» с желтоватой, свисающей на уши шевелюрой и морковно-красными щеками.

Автопортретные черты были явно стилизованы под простонародный русский лубок. Скворцов припомнил, что лубком тогда увлекались «бубновые валеты», в особенности Машков и Кончаловский. Петров-Водкин вполне мог оценить этот забавный ход и взял дядюшку в свои ученики. Сергей Сергеевич не однажды слышал этот рассказ от отца, простого слесаря, но настоящего интеллигента, очень гордившегося талантами двоюродного брата.

Автопортретный «придурок», несмотря на свою нарочитую лубочность, кого-то здорово напоминал. Внезапно Сергей Сергеевич вспомнил возникающее на экране прошлым летом лицо нелепого Чарли со свисающими на щеки желтыми волосами. Ага, полная копия своего дедушки!

Значит, Чарли все же был его родственником? Знал ли он сам об этом или его обучение у Сергея Сергеевича было простым совпадением? Выбором по сходству фамилий?

…Остальные работы были ученическими этюдами человеческих голов и кое-где сохранили следы поправок учителя. Только эти поправки делали их значительными. А вот картина по исчезнувшему эскизу была вполне самостоятельной. Мало того, она производила сильное впечатление. Производила даже сейчас, пропыленная и потускневшая.

Скворцов не мог от себя скрыть, что он огорчен. Он словно бы нашел первоисточник двух лучших своих натюрмортов. Совершенно забыв о дядюшкином холсте, оставшемся тем не менее в его подсознании, он через много лет использовал найденный родственником прием в собственных работах. Нет, конечно, это не было плагиатом. Сейчас даже термин такой придумали – «ремейк», перелицовка старых образов и мотивов. Дело не в плагиате, дело всегда только в искусстве, только в искусстве! Кто перетянет канат – старый мастер или нынешний? И вот Скворцов подозревал, что холст пропавшего в Америке дядюшки будет покруче.

Или это он на себя наговаривает? Всю жизнь он в себе сомневался!

Дама и кавалер в его самоварных отражениях были стилизованы вовсе не под лубок, а под галантную живопись XVIII столетия. Нет, даже не так! Он шел в своих впечатлениях не от этой живописи, а от художественно-виртуозных и едко-ироничных стилизаций этой эпохи в работах мирискусников Сомова и Бенуа. При этом Скворцов утеплял и поэтизировал натюрморты юношеским ощущением, что для любви нет преград – ни сословных, ни временных, ни пространственных. И вот «вирус любви» постепенно захватывал его персонажей, сливаясь с пыланием самовара.

В то время он и сам был влюблен и передал своим молодым героям собственное любовное неистовство. Влюблен в очередную свою «незабудку», которая представлялась неземной, хрупкой, нуждающейся в защите, а на деле оказалась бабищей с громким противным голосом и цепкими повадками. Это было… Все даты как-то перепутались в голове, и все годы – от конца 70-х и вплоть до 90-х и дальше – были сплошь «переломными», «застойными», «дикими», «лихими», «крутыми», «невыносимыми», «переходными». И он уже не помнил ни одного