О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

Гость промолчал, потом пожаловался на «большой мигрень» и отбыл, пообещав прийти на выставку Скворцова в Академии художеств, а уже после этой выставки забрать обещанный подарок – автопортрет деда.

Выглянув с балкона, Скворцов увидел, как гость садится в роскошный лимузин, предупредительно распахнутый для него шофером.

Глава 12. Неузнавание и узнавание

Куратором выставки Скворцова премьер-секретарь Новой академии живописи назначил Злата Букашкина, как тот уже прежде художнику сообщил. При этом Злат буквально умолял Сергея Сергеевича не приходить на экспозицию до открытия выставки – пусть она будет для него сюрпризом. Да и самому Скворцову хотелось увидеть себя по-новому. Сюрприз превзошел все ожидания. Букашкин потрудился на славу. Кроме работ, имевшихся в мастерской художника, он развесил даже не «складированные» в подвалах и запасниках, а те, что были развешаны по чиновничьим кабинетам – самые «неавторские», лишенные скворцовской неистовой энергии. Вероятно, их там развешивали из-за пущенного кем-то слуха об успокаивающем, чуть ли не лечебном эффекте картин Сергея Сергеевича. Возможно, они и успокаивали. Но в результате получилась выставка какого-то другого художника. Иного масштаба, иного полета. Лучшие картины, взятые в мастерской Скворцова, буквально потонули в куче шелухи, фузы, как называют отходы производства художники. Оказалось, что Букашкин не только ни бельмеса не смыслит в живописи, но еще и глубоко равнодушен к творческой судьбе Скворцова и к его картинам. А он-то, глупец, ему поверил! Ту же Незабудку, которую сам Букашкин сравнил с шедевром Боттичелли (Помнил ли он об этом или это были пустые слова?), он засунул в какой-то дальний зал. А ведь она, повешенная в центре, могла изменить впечатление обо всей выставке! И прочие работы, в которых Скворцов сумел сказать свое неповторимое слово, где вполне проявился его талант, по прихоти ничего не понимающего Букашкина, прятались в темных углах. И вот доверчивый, истосковавшийся по простой похвале, злой и ироничный Скворцов получил по заслугам – его уравняли с теми мазилами и халтурщиками, которых он глубоко презирал. Крах, полный крах!

Довольный Злат Букашкин короткими шажками бегал по выставке с раскрасневшимся, лоснящимся личиком. Вчера премьер-секретарь изволили посетить (как сказали бы при дворе Николая I, а при Сарданапале раболепства было не меньше!) экспозицию в Новой академии живописи. По словам Букашкина, тому особенно понравились два натюрморта с отражениями в самоваре. Ничего нового Скворцов не узнал. Премьер-секретарь действовал с произвольностью абсолютного монарха – вчера гневно отверг, сегодня похвалил. Самое забавное и подтверждающее гипотезу Скворцова о полном безразличии Букашкина к собственным делам в сфере организации искусства было то, что эпизод с выдворением этих натюрмортов из давней экспозиции полностью стерся из его памяти. Однако и у Букашкина были свои обиды на шефа. Оказывается, премьер-секретарь уже трижды «окончательно» прогонял его с должности, а потом возвращал как ни в чем не бывало.

– А зачем возвращались? – не удержался Скворцов от ехидного вопросика.

– Как?! – с театральным запалом вскричал Букашкин. – Я люблю этого человека, этого мощного художника и… прощаю ему некоторые несправедливости. Я вам по секрету, по дружбе скажу, что на следующей неделе вас должны принять в академики…

– Но я не хочу, не приду! – возмутился Скворцов.

– Это ваше дело. А наше дело – принять талант. Мощный талант.

Скворцова передернуло от эпитета «мощный», употребленного Букашкиным и по отношению к премьер-секретарю, что как бы уравнивало Сергея Сергеевича с этим шарлатаном. Улыбка Букашкина во время их разговора все время то становилась идеально сладкой, то несколько кривилась.

– А вот, к примеру, ваш родственник относится к премьер-секретарю иначе. Мы уже приняли его в почетные академики. Такая у него по-детски непосредственная живопись! Чувствуется ваша школа!

В другой момент Скворцов бы гневно огрызнулся на эту обнаруженную у Чарли «школу», вероятно, не без рассказов самого «почетного академика» о занятиях с Сергеем Сергеевичем по скайпу. Сейчас же он только буркнул:

– Слишком большая честь для меня.

Букашкин невозмутимо продолжал:

– А он продал шефу в Полинезии необитаемый остров. Один из последних на Земле. На случай ухудшения общемировой ситуации. Только это между нами. И мне было обещано местечко…

– Должно быть, в роли Пятницы? – снова не удержался Скворцов, но Злат Букашкин на своих коротеньких ножках уже бежал к какому-то знакомому и притормозил на надлежащем расстоянии.

Хотя карантинные меры были уже ослаблены и некоторые музеи открылись, кое у кого из редких посетителей на лице болталась приспущенная маска, а полутораметрового расстояния друг от друга придерживались почти все, тем более что залы были довольно пустынны.

Сергей Сергеевич подумал, что, несмотря на все эти медицинские утеснения, народ явился вовсе не из-за горячей любви к искусству и, конечно, не из-за его, Скворцова, картин (В этом было даже нечто меланхолически-утешительное, смягчающее удар от провальной экспозиции). Пришли продемонстрировать себя: мужчины – свою брутальную обритую голову и чопорный черный костюм, сшитый за баснословные деньги, а дамы – голые плечи и роскошные украшения. Но, на взгляд Скворцова, все это было редкостно скучно и старообразно. Сам он надел линялые джинсы и завалявшуюся в шкафу зеленую бархатную блузу, много лет лежавшую без употребления. Однако даже и это «старье» выглядело живее и веселее. Вдруг он почувствовал спиной, что его кто-то догоняет. В это время он искал в залах Незабудку, неизвестно где обретавшуюся. И делал сразу три дела – не только искал среди фузы дорогую ему картину, но и припоминал «вторжение судьбы» в лице киношников и полицейских, а также чутко прислушивался, все еще не оглядываясь, к звуку женских каблучков, легких, почти воздушных…

– Здравствуйте! – раздалось рядом. Кажется, дама подошла ближе положенного.

С прежде несвойственным ему старческим кряхтеньем он обернулся.

Какая-то девчушка, смущенная, вся красная не то от духоты, не то от возбуждения, переминалась с ноги на ногу возле него. Скворцов уставился на ее туфельки, крошечные, как у Золушки. Но что-то мешало ему увидеть ее лицо, хотя зрение у него было феноменальное – видел каждую травинку в поле и всю рухлядь на соседних балконах. А тут, возможно, из-за ужасного недовольства собственной выставкой и теми, кто ее увидит, или из-за смущения, передавшегося и ему, он все время отводил глаза от ее лица, а когда смотрел, то словно бы и не видел.

– Откуда вы, прекрасное дитя? – спросил шутливо, морщась от собственных слов. Как-то это было театрально и заезженно.

– Я пришла… Меня привел… – И она помахала кому-то рукой.

И тут Скворцов увидел сквозь арочный проем гигантскую фигуру Чарли, который стоял у роскошно отделанного черно-золотого входа в галерейные залы и о чем-то увлеченно