О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

беседовал с Сарданапалом. У обоих в руках были бокалы с шампанским. Они стояли совсем близко друг от друга и чокались. Очевидно, в некоторых случаях премьер-секретарь допускал отступление от установленных медицинских правил. Оба были в черном, большие и важные, как жуки, сходство с которыми подчеркивала золотящаяся рама входа. Даже желтовато-рыжая шевелюра Чарли как-то потемнела и приобрела несколько зловещий красноватый оттенок. Он уже ничем не походил на придурковатого персонажа с картины дядюшки Бориса. Теперь это был типичнейший мистер Твистер или постоянно пребывающий в Лондоне российский олигарх. Не хватало только сигары.

– Так вас Чарльз сюда привел? – задал Скворцов очередной совершенно ненужный и даже чем-то неприятный для себя вопрос.

Девчушка на него не ответила и задала свой:

– Не узнаёте?

Скворцов опешил:

– Разве мы знакомы?

Девчушка вспыхнула еще сильнее, хотя лицо у нее и прежде горело.

– А я вас сразу узнала, хоть вы и без маски!

– А вы видели в маске? – задал он еще один ненужный вопрос. – Вы прелестны, милое дитя, но я вас не знаю.

Она почти закричала:

– Нет, погодите! Вы знаете! Вы еще говорили о моем голосе… Что он… он отрадный…

Что-то кольнуло Скворцова прямо в сердце. Кому же он мог это говорить? Но девчушка, без дураков, никого ему не напоминала.

– Я вас не знаю, – уже с какой-то злостью, в сильном раздражении сказал он.

К ним важно приближался Чарльз Скворцоу, теперь невероятно напоминавший английского принца Чарльза, еще не ставшего королем, – столь надменно закрыт был весь его облик в черно-золотом (золотились пуговицы на пиджаке и запонки на рукавах белой рубашки).

– Ах, так вы уже со знакомством? – по обыкновению коверкая русскую речь, спросил он.

Скворцов философически развел руками, что должно было означать: «Виноват, но эту особу я не знаю».

Девчушка бросилась к Чарльзу, как к спасителю:

– Чарльз, пойдемте в буфет! Тут, говорят, хороший буфет!

Чарли подхватил девчушку под руку, и они побежали, причем ритм бега задавала она, почти летевшая в сторону «хорошего буфета». Чарльз едва за ней поспевал и на бегу приглаживал свои длинные, красноватого оттенка волосы. А Скворцов внезапно напоролся на висевшую в укромном уголке Незабудку. Она мрачно глядела на своего создателя. В ее руках была маска, которую она собиралась надеть. Так писали продажные журналисты. Но он-то изобразил другое! Другое! Другое!

И вдруг сквозь черты Незабудки проступило лицо девчушки. Одно было бледным, другое – пылающим, но они казались похожими, как сестры.

«Она! – пронеслась в его голове ужасающая мысль. – Не узнал свою единственную Незабудку, которую искал всю жизнь!»

Но оправдываться, бежать в «хороший буфет» и извиняться он не стал. Теперь он окончательно понял то, чему все никак не хотел верить – он стар. С ним все кончено, и это у него старческое беспамятство. И что бы он делал с такой Незабудкой? свежей, юной, наивной?! Он, не верящий в свой дар, равнодушный к житейскому комфорту, наградам и почестям, потерявший вкус к жизни? Старый старичок, что бы он мог ей дать, кроме своей никому не нужной и бесполезной жизни, кроме своей последней старческой безумной любви?

Он стоял у стены с пейзажами, вытирая платком слезы, которые беспрерывно текли по щекам. Хорошо, что так мало народу!

Внезапно он увидел и узнал свой давний пейзаж. А изобразил он на нем свое детство.

Мама сняла дачу по Павелецкой дороге, тогда еще почти не освоенной оголтелыми строителями городских панельных башен. Густые леса, деревянные домишки, туалеты во дворе…

Пейзаж поражал свежестью, каким-то весенним ликованием. В глубине дачного двора две девчонки играли в мяч. Да-да, одна из них жила на соседней даче, и к ней прибегала подруга. Как невыразимо хороша была светленькая соседка с такой прелестно растрепанной челкой! Он был в нее влюблен уже целый месяц, с первой секунды, когда увидел ее за забором. Подружки были старше него на несколько лет, и он, нелюдимый, неловкий, угрюмый подросток (хотя он догадывался, что в хорошей компании мог бы хохотать не переставая), очень дикий, ни с кем тут не сдружившийся, с восхищением и завистью наблюдал за ними сквозь металлические прутья. Они его, возможно, видели, но никак на него не реагировали. Его внимание им было неинтересно. Как бешено они хохотали, играя в самую простую игру – перебрасывая мяч друг другу. Как загадочно о чем-то шептались, сидя на скамейке. И он, прислушиваясь к их смеху и шепоту, воображал себе какую-то необыкновенную, полную тайн и радостных открытий взрослую жизнь.

Был бы он постарше, он бы непременно подружился со светловолосой соседкой, ходил бы с нею на вечерние танцульки в местном поселковом клубе и, танцуя под глубокие и хрипловато-гулкие звуки аккордеона, обнимал бы ее гибкую талию, обтянутую восхитительно прохладным сатиновым платьицем в мелкий красный цветочек на бежевом фоне (Вся красота этих простецких и одновременно упоительных сочетаний до сих пор сияла перед глазами Сергея Сергеевича). Как много у него, десятилетнего, тогда было желаний, сил, надежд! И как ярко, с какой отдачей он сумел все это передать в пейзаже, написанном в расцвете лет. И почему, почему все поглотила сухая старческая безнадежность?

Незабудка под руку с Чарльзом выпорхнула из черно-золотых дверей Новой академии живописи. Ушли. Он проводил ее глазами. Он видел ее теперь, как умел только он в особенные минуты – подробно и четко, но и словно бы чуть расплывчато, в ослепляющих лучах незаходящего солнца. Так некогда он увидел под ногами маленький голубенький цветок, который остался с ним на всю жизнь. И родственной этой встрече была встреча на даче со светловолосой девчонкой, хохочущей и глупенькой, как он тогда уже догадывался. Но эта догадка ничего не меняла. Тогда, печальным подростком, «ботаником», он открыл для себя прелесть женственного, ускользающего, бесконечно загадочного. Наивный цветок и глупенькая девочка – дачная соседка слились в его сознании в образ Незабудки. Пейзаж, написанный в зрелости, словно бы сохранил все его детские надежды и ожидания. И сейчас, когда он на него смотрел еще мокрыми от недавних слез глазами, он подумал, ему померещилось, его осенило… Нет, разве могла исчезнуть из мира та красота и та волшебная энергия, которую он хранил в себе и воплощал в картинах все эти годы? А что, если это не конец и есть какой-то иной исход его стремительно убывающих дней? И какая-то новая, уже бесконечно счастливая, пусть даже и с трагическим флером, встреча с его Незабудкой?

…Вика поставила вопросительный знак и задумалась. Неужели финал? А как же ее собственная история, которую