О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

книгу, но от той сестра отказалась, и он привез замену. Он говорил, что распродает библиотеку уезжающего друга. Но при всей своей наивности она все же догадалась, что это была его собственная библиотека. Он вынул из большой сумки, висевшей через плечо, изящно изданный томик Нарекацы.

– Эдик, не уезжайте, – вдруг пролепетала она и прочла в его взгляде недоумение.

О чем она? В самом деле, что его могло остановить? Даже та самая «безумная любовь», о которой она по-детски мечтала, случись она с ним в России, его бы не остановила. Он был нацелен исключительно на отъезд, все его существо было нацелено на отъезд. Эта страна была теперь ему окончательно чужда, и было бесконечно противно все, с ней связанное. Он сумел так себя настроить, что потом ни разу не приезжал на родину и, должно быть, ни разу о ней не пожалел.

– Не уезжайте! – лепетала она совсем как ребенок, словно не понимая, как странно, дико, даже двусмысленно это выглядит.

Да он и не придал никакого значения глупым ее словам.

«Напомните мне, пожалуйста, что вы делали в музее, – написал он ей через много лет в ответном письме. – Я что-то не могу вас припомнить».

Ну да. Как Музей поэзии, как Пушкинскую площадь. Все стерлось из заколдованной памяти. А детство? Неужели и детство стерлось?

Глава 11. Болванистый Чарли

Чарльз Скворцоу оказался совсем не таким, каким представлялся по электронным письмам и нескольким сеансам бесед по скайпу. Он был гигант. Огромный, мощный, белокурый красавец, нависающий над тобой несколько тяжеловесной, не слишком накачанной в спортзалах фигурой. Светлые, с небольшой рыжинкой волосы молодецки падали вдоль щек.

Но вел он себя с Сергеем Сергеевичем неожиданно стеснительно, говорил тихим, затухающим голосом, смешно искажая весь строй русского языка от грамматики до лексики, жаловался на мигрень, преследующую его в Москве, и, кажется, даже не вспомнил бы о своем родстве с Борисом Скворцовым, а следовательно, и с Сергеем Сергеевичем, если бы тот не показал ему недавно найденную в кладовке картину. Поражало, что желтоволосый, придурковатого вида шут гороховый с картины Бориса Скворцова ужасно смахивал на Чарльза, которого тогда не было и в задумке.

– Попал навылет! – проговорил Чарли с обычной своей «козлиной» вибрацией в голосе, очевидно, имея в виду, что на портрете он как вылитый.

При этом он зигзагами расхаживал вокруг поставленного на мольберт портрета, то отбегая, то приближаясь.

– Мой деда Бо́рис. Можно сфоткать? – Чарли уже наставил на портрет свой сверхсовременный смартфон.

Отклонив рукой смартфон от автопортрета, Сергей Сергеевич строго сказал, что готов его ему подарить. Ведь все эти годы он был лишь его хранителем. Как, кстати, сложилась жизнь Бориса?

– О, красота!

Оказалось, что его «деда» по отцу в Америке почти сразу забросил живопись и занялся коммерцией. Очень успешно. Но семья отца Чарли с ним практически не общалась из-за его деспотичного характера. Жили в разных городах. И внук его не видел. Когда «деда» умер, он оставил… Тут Чарли очертил руками вокруг себя большущий круг, что можно было понять как ноль, но, скорее всего, круг намекал на кругленькую сумму. Однако и «ноль» ему вскоре понадобился. Чарли с некоторым опасением взглянул на Сергея Сергеевича и тихо, словно стесняясь, проговорил, что русскому Скворцову «деда» оставил нулевой капитал. Потом, вспоминая эту сцену, Сергей Сергеевич подумал, что она отчасти объясняет поведение Чарльза – тот не выпячивал их с Сергеем Сергеевичем родства и помалкивал о Борисе, возможно, из опасения, что «русский родственник» будет претендовать на наследство. Возможно даже, что у Чарли были какие-то основания этого опасаться – Борис мог вспомнить про оставшегося в России племянника. Вся эта возня вокруг денег и наследства была для Сергея Сергеевича до колик смехотворна и снова напомнила детский стишок про буржуя – мистера Твистера. Он, русский живописец Сергей Скворцов, ни в чем не нуждался и на наследство от американского дядюшки никогда не претендовал.

Было обидно за Бориса, променявшего талант художника на коммерцию. Все же ученик Петрова-Водкина, и отец Сергея Сергеевича так им гордился! Да и сам Сергей Сергеевич, наткнувшись в кладовке на автопортрет Бориса, не мог не признать за дядюшкой таланта. По сути, от художника Бориса Скворцова остался лишь этот автопортрет. А Чарли? Сергей Сергеевич его не понимал. Не мог определить ни его отношения к себе, ни его отношения к живописи. Лишь к коммерции было явно положительное отношение. В рассказе о Борисе он даже смешал коммерческий успех с красотой.

Внезапно в ломаной русской речи Чарли прозвучала интонация просьбы:

– Господин премьер-секретарь… О, у меня с ним великий бизнес. Давал мне видеть… Я даже не гадал, какой большой из вас художник. Сам я дилетантус. Было бы пожелательно взглянуть…

Скворцов не мог сдержать смеха. И не только из-за дико звучащих фраз, но и из-за не менее дикой смеси всего со всем – тут и бизнес с Сарданапалом, и талант Скворцова, и портрет Незабудки, который, судя по всему, показал ему на видео «господин премьер-секретарь».

– Это вы о Незабудке? – спросил он у Чарли.

– Как? Не забудь-ка? Очень живенько! Я в Москве имел познакомство с дамой, нет дамочкой. Совсем случаем! Одно лицо!

Скворцов не слишком вслушивался в дикие фразы американского родственника, но его похвала, как ни странно, была ему приятна, в особенности после собственных неутешительных сравнений себя с Борисом. Значит, тот не устоял. Зачем же было уезжать? Вот и Чарли в живописи «дилетантус», а занят все тем же «великим» бизнесом, который стал теперь заменой прежних великих вещей – красоты, любви, поэзии… Размышляя об этом, Скворцов подвел Чарли к одному из хорошо освещенных углов комнаты-мастерской, где, прислонясь к стене, стояла его Незабудка. И повернул картину лицом к свету. Чарли взвизгнул тоненьким голосом:

– Мои здравницы! То есть поздравницы! Мой респект, по-вашему. Одно лицо!

Это «одно лицо» стало Скворцова раздражать.

– У нас говорят, что все китайцы на одно лицо, а у вас, должно быть, все русские, – буркнул с недовольной гримасой.

Чарли, скорее всего, шутки не понял, но вежливо хихикнул.

– Вот его бы я… стал приобретать. Задорого.

Проговорил он это медленно, без обычной своей «козлиной» вибрации. Словно и сама вибрация, и дикий русский были какой-то очередной клоунадой и маскировкой.

Сергей Сергеевич пожал плечами. Деньги его никогда особенно не интересовали, а сейчас, на склоне жизни, тем более. Он подарил бы картину Третьяковке или Русскому музею, если бы они взяли. А вдруг возьмут?!

– Не продаю, – мрачно отрезал он, не