О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

достойного внимания события – всё слилось в бесформенный ком. Помнил только, с каким наслаждением и радостью писал эти два натюрморта и каким отчаянием было окутано житейское отрезвление – громкий, с металлическими нотками, голос и холодный цепкий взгляд. Урвать! Побольше урвать! Он ведь, кажется, успел на ней жениться? И оставил родительскую квартиру, а сам с огромным трудом, продав несколько картин иностранным коллекционерам, купил однушку, ставшую и мастерской.

И вот теперь, на исходе жизни, он замутил свое сознание мечтами и фантазиями о новой встрече с этой настоящей Незабудкой, закрытой таинственной полумаской. Он приманивал ее холстом с ее портретом, грядущей громкой персональной выставкой, непрерывным напряжением мыслей, где витала и царила она – эфемерное создание с нежным голосом и лучистым взглядом сквозь узкие прорези для глаз. Он приманивал ее своей несомненной грядущей славой, тем, что он, в отличие от чеховского дяди Вани, непременно встанет рядом с Шопенгауэром (Боже мой, кому сейчас нужен Шопенгауэр?!), что он сумеет ее узнать даже с закрытыми глазами, хотя толком не видел ее лица. Недаром через талантливого дядю (Ах да, его звали Борис! Борис Скворцов!) он оказывался в таинственной связке с мистиком и пророком Петровым-Водкиным, озарившим своим творчеством грозную русскую революцию. А уж тот сам писал, что узнал бы свою умершую от скарлатины невесту среди тысяч женщин даже с завязанными глазами!

Сергей Сергеевич ощущал в себе небывалые силы, какие-то богатырские возможности, и почти радовался внезапному появлению на его горизонте некоего Чарльза Скворцоу, который был как вестник из античной трагедии или из другой жизни. Какой? Реальной или вымечтанной? Это оставалось неясным.

И вот когда зазвонил телефон и очень слабый, какой-то дребезжащий, почти старческий голос назвался Чарльзом Скворцоу, Сергей Сергеевич почувствовал странное облегчение. Наконец-то!!!

Тот, по обыкновению, говорил нечто несуразное:

– В Москве… Без испуга. Я в перчатках и на маске. И пожелательно…

– Приезжай! – мощным басом, почти грозно, выкрикнул Сергей Сергеевич, почему-то на «ты». – Мне есть что тебе показать, дорогой родственничек!

Глава 10. Прощание

В последний раз они встретились где-то в районе Пушкинской площади – места, с недавних пор ставшего для Вики родным и любимым. В одном из близлежащих переулков находился институт, в аспирантуру которого она поступила. Одна из самых блестящих гуманитарных аспирантур Москвы – по эстетике, в одном из самых блистательных институтов Москвы, изучающих историю искусства. Поразительно, но ее приняли, невзирая на тот пункт в паспорте, который был непреодолимым препятствием в аспирантуры всех прочих гуманитарных вузов. Один циничный руководитель ей тогда так и заявил: «Вас никуда не примут! Есть негласное распоряжение». А ее приняли в самое недосягаемое место! Это было для нее свидетельством того, что здесь сохранились честные и свободные люди, настоящие интеллигенты. Правда, заведующего сектором эстетики, который выбил для нее аспирантское место, через год сместили. Чиновничья машина безошибочно работала на понижение и подравнивание всех под одну гребенку.

Поступление в аспирантуру случилось через несколько лет после того, как она пришла в Музей поэзии на самозванную стажировку. Она продолжала проводить там экскурсии, за что ей даже начали платить какие-то деньги, в сущности гроши. Но работала она не из-за денег – ей по-прежнему нравилось проводить экскурсии, что у сотрудников экскурсионного отдела вызывало сомнение в том, дружит ли она с головой.

Эдуард Карлов всю эту зиму болел, несколько месяцев провел в больнице. В музее поговаривали, что это какая-то выдуманная болезнь – ему просто надоело ходить на службу и нужна справка для отъезда.

– Какого отъезда?

На нее смотрели со снисходительным удивлением: она ведь не была в штате и не обязана была слышать все новости и все слухи. Хотя странно, конечно.

– Как, вы не знаете? Он же собирается оставить нас, бедных. – Сотрудники отдела его не очень-то любили за его всегдашнее высокомерие, а он их просто не замечал.

Она не знала, не слышала, была в ужасе, не сразу поверила. Неужели и он уезжает, как уехали уже многие евреи? Но не такие, как он! Зачем ему? Он и здесь сумеет всех поразить. Поразил же он ее своими чудесными стихотворными переводами!

– Уезжает, уезжает, не сомневайтесь! Всей семьей, с женой и сыном.

Он болел, а она приходила в музей дважды в неделю и проводила экскурсии. И снова ей писали благодарности, ведь для нее каждая экскурсия была как главная роль в хорошем спектакле. Разве такая роль может надоесть? И экскурсанты вовлекались в эмоциональное поле этой игры – рассказа в старинных декорациях с блестящим паркетом и драгоценными светильниками на изящных столиках.

Но ей в музее все время чего-то не хватало. Он словно опустел, осиротел. И вот однажды в дверях мелькнул знакомый полосатый пиджак. И все в музее преобразилось.

– Эдик!

– Ах, это вы, Вика? Не ожидал, что вы еще здесь.

Они встретились как давние друзья.

В тот день он дежурил, и она вызвалась его дождаться. Он с деловитой серьезностью показал, как сдаются на вахте ключи, как ставится печать на дверях музея. Все это было ей почему-то безумно интересно. Наконец они вышли и пошли к Пушкинской площади. Был конец зимы, в воздухе пахло свежестью, почти весенней.

– Что это у вас на пальце? – внезапно спросил он.

– Это? – Она смутилась и почему-то обрадовалась его вопросу. И секунду подержала перед глазами руку с маленьким золотым колечком, словно впервые его видела:

– Это – обручальное. Я вышла замуж, Эдик, пока вы болели.

Он немного помолчал (о, какое это было блаженство – его минутное молчание!), а потом ее поздравил и что-то спросил о муже. Ей тогда казалось, что замужество – не самое важное событие в ее жизни. Поступление в аспирантуру гораздо сильнее на нее подействовало, там было чудо. А муж ухаживал за ней много лет, упорно добивался. Она не была влюблена безумно (а только такая любовь тогда казалась ей настоящей). Лишь гораздо позже она оценила его терпение и удивительное постоянство в чувстве, граничащее с чудом.

Карлов был совсем чужим человеком, посторонним, уже женатым, с определившейся, «нероссийской» судьбой. Чужим, но и почему-то родным и, как ей казалось, связанным с ней какими-то незримыми нитями. Она ведь была фантазерка, она, возможно, все это придумала, но ведь и он ее выделял, общался в музее почти исключительно с ней, читал ей свои переводы…

И вот они в последний раз встретились опять на Пушкинской площади, кажется, у перехода. Он должен был передать ей книжку древнеармянской поэзии. Прежде она заказала ему для сестры другую