О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

она хотела разгадать? Не хватает какой-то заключительной встречи, которая по-новому бы осветила все предыдущее повествование. Или уж и ее отложить на смутно чаемые гениальными поэтами-визионерами, такими как наш потрясающий душу Лермонтов, незнаемые времена и бесконечные пространства, где космический адрес Земли – какие-то закоулки вселенной в «бандитском» районе между Млечным Путем и Солнцем?

Ведь переплетение человеческих судеб происходит на Земле безостановочно, и писатель, как, в сущности, и ученый, подбирает на океаническом берегу лишь отдельные, беспорядочно лежащие, красивые камешки, складывающиеся в таинственный узор…

Таинственное излучение

Агата все же решила пойти в этот незнакомый институт на эту ненужную ей лекцию по теоретической физике, которую она с детства ненавидела. И не понимала. Должно быть, поэтому и ненавидела. И преподавательница, как она школьницей догадывалась, тоже ничего в ней не понимала. Все рассказывала по учебнику. Ни словечка от себя. Но ведь этот человек, ну, тот иностранец (англичанин он или американец?) получил за эту науку самую высокую и самую престижную в мире награду – Нобеля.

И вот ее хороший знакомый, блестящий физик, всю жизнь остающийся в тени не то в силу собственного характера, не то из-за особой злокозненности российской научной системы, не благоволившей к гениальным одиночкам, да к тому же евреям, сказал ей по телефону, что обнаружил в теории этого англичанина (или он все же американец?) страшный прокол. Можно задать вопрос, только один вопрос, – и все. Теория лопается. И как это могли не заметить коллеги, научное сообщество, нобелевский комитет? Никто, в сущности, не проверяет результаты. Можно морочить всем голову несуществующим открытием. Главное – работать в хорошем месте и иметь влиятельных друзей.

– Какой вопрос? – нетерпеливо спросила Агата. – И почему бы тебе не пойти на лекцию этого лауреата и не задать его? Надоели сплошные фальшаки и симулякры!

– Вопрос? Изволь, я тебе скажу, – Володя хрипло рассмеялся и прочистил горло. – Уважаемый сэр! По какой причине вы не учли в своей итоговой формуле мощное излучение, идущее на Землю с Венеры? Оно проверено множеством новейших экспериментов. Их можно назвать переворотными. Они меняют всю картину прежних изысканий и заставляют по-новому взглянуть на источник земной жизни…

– Браво! – вскричала Агата. – Иди и скажи ему это в лицо. Что у нас осталось, у бедных людишек от науки, – Нобель! И тот хотят подменить!

– Я, конечно, не пойду, – Володя резко понизил тон, став сразу в представлении Агаты не большим ученым, а робким, забитым российской системой человеком. – Мне наплевать на эту их мышиную возню, на эти их премии…

– Ну так я пойду! – снова вскричала Агата. – Мне опротивело наше всеобщее молчание, молчание ягнят! Да, я не волк. Я самый маленький ягненок в стаде. И я не специалист в этой вашей физике. Я занимаюсь никому не нужным сейчас делом – литературой. Но я верю тебе. И я задам ему этот вопрос. Он ведь в Москве? Я правильно тебя поняла?

Володя нервно рассмеялся, как всхлипнул.

– Надеюсь, ты шутишь?

– И не думала шутить!

Откуда в ней взялось такое нахальство?

– Да тебя в Ляпуновку не пропустят! Там по пропускам.

– Пропустят!

Потом она только удивлялась своей глупой, опять-таки какой-то нахальной уверенности.

– Адрес я найду в интернете. Назови только день и час его лекции.

– Завтра в три часа дня. Четыреста тридцатая аудитория. Ты что, действительно пойдешь?

Агата не стала ничего повторять. Она спешила выспросить Володю.

– Ты где-нибудь опубликовал свои возражения?

– Опубликовал в одном журнале. Но их в упор не видят. Я не в струе. Меня никакие академики не поддерживают. Мне так и говорят: «Нужно, чтобы вас поддержал академик». А за ним целый институт, нобелевский комитет, все научное сообщество, так сказать. Стадо баранов.

– Заметано. – Агата в ужасе зажмурила глаза. Все же она понимала, что идет на авантюру. – Я, Агата Рапопорт, задам ему этот вопрос, раз все молчат.

Володя что-то мычал в трубку, пытаясь ее остановить, но она положила трубку на рычаг, чтобы он не спугнул ее нахальной решимости.

Завтра. В три часа дня. Что-то должно измениться в жизни науки, в ее жизни, в жизни всей планеты. Она задаст вопрос, ответ на который должен поколебать важнейшие научные представления последних лет, сам взгляд на источник сил, которые движут Вселенную. Она самый маленький из молчащих ягнят, воробушек, который всю жизнь всего боялся. Зубной боли, выходить замуж, смерти мамы, лестниц, мышей и пауков. Она, Агата Рапопорт, проявит смелость и восстановит попранную справедливость…

Был будний день, кажется вторник (она не очень была уверена). На работу идти не надо – зачем считать дни? И не надо спешить в родной институт, потому что ее уволили. Взяли и сократили. В стране уже не хватало денег на гуманитариев. Не потому ли она приняла такое странное решение – бороться за справедливость в науке?

С ней самой и впрямь поступили несправедливо. Она много лет работала в институте гуманитарных исследований. Занималась античными мотивами в современном искусстве. Писала статьи и книги, которые специалисты хвалили.

А до этого она училась здесь же, в заочной аспирантуре, – в очную евреев не брали. А вот на работу каким-то чудом взяли – директор говорил, что с удовольствием читает ее статьи в журналах. «Как романы», – смеялся он, старый, испытанный временем человек с несколькими гуманитарными образованиями, в том числе с философским. Он оставался директором при всех режимах, умея к ним приспособиться, но все же сохранял научную проницательность, добросовестность и (редкое качество) доброжелательность к талантливым сотрудникам. А вот халтурщиков, даже тех, по поводу которых звонили «сверху», старался не брать. Но какое-то время назад директора «ушли», говорили, что из-за возраста. Между тем он и в свои восемьдесят был бодренький, одевался в светлые костюмы и пропускал дам вперед. Пришел же молодой «старичок», вялый и безвольный, – послушная игрушка в руках интриганов.

У Агаты были сложные отношения с заведующим отделом. На его вкус, замшелого, еще советских времен номенклатурного работника, она писала слишком живо, без той тягомотной занудности, которую подобные чиновники привыкли считать научным стилем (эту-то живость старый директор особенно ценил в ее писаниях).

В последние годы заведующий уже не скрывал своей ненависти к ней и не засчитывал часть ее плановых статей. Сам же он ничего нового уже давно не писал, без конца переписывая и чуть подновляя современной словесной риторикой свои статьи еще советских времен.

Ничего нового написать он был уже решительно не в состоянии. И отчасти это печальное обстоятельство диктовало его ненависть. Но тут добавлялось что-то еще: