О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

И вот этот-то заведующий, Кирилл Иванович Хвостов, оказался в ближайшем окружении нового молодого директора.

Первое, что сделал новый директор, взобравшись «на трон», – сократил в их малюсеньком институте трех человек: корректора при институтском издательстве (грамматическими ошибками уже никого не удивить), уборщицу (сами уберемся) и ее, Агату Рапопорт, якобы за систематическое невыполнение научного плана (одновременно с приказом об увольнении вышла ее книга, которая была включена в институтский отчет).

Она написала докладную записку. Она пошла на прием к директору. Она кипела негодованием. Но с кем говорить? С кем спорить?

Один сочувствующий ей институтский сотрудник, приближенный к административным кругам, встретив ее в коридоре института, растрепанную, с пылающим лицом, с кипой журналов в руках, поглядел на нее с сожалением и посоветовал отступиться. Пока. Этого директора, по слухам, скоро уберут.

– А тогда вас снова примут. – В его голосе слышалась маниловская мечтательность.

– А если я уже не захочу возвращаться? – с вызовом спросила она.

– Ваше дело, – спокойно заметил «сочувствующий» сотрудник. – Да ведь и мир велик. Вы, кажется, печатались в американских журналах?

Ага, вот в чем дело! Ей не только указали на дверь, но и хотят ее отъезда из страны. Меньше будет научных конкурентов.

А она не собирается покидать Россию! Она ее любит (ее, а не этих наглых, беспринципных чиновников). Она хочет, чтобы здесь восстановились добро и справедливость и чтобы не нужно было радоваться той справедливости, которую установили для себя жители иных земель. Без ее участия. Она и лотерейных билетов не покупала, потому что ждала денег только от тех чудес, к которым прикладывала какое-то собственное усилие. Впрочем, сейчас ей не помешал бы внезапный лотерейный выигрыш. Деньги, накопленные отцом и оставленные ей в наследство, стремительно таяли. Мудрый папа в свое время поменял рубли на доллары. В противном случае, ей не на что было бы жить уже сейчас. А дальше? Кризис затягивался. Гуманитарии были самым слабым звеном в государственной цепи: никому не нужны! Едва ли она найдет работу.

Спасало какое-то врожденное легкомыслие. А вдруг доллары еще подскочат в споре с рублем? А вдруг она наконец выйдет замуж? А вдруг случится нечто, чего она и вообразить не может (разумеется, хорошее)?

Плохое – частую мигрень, ноющую боль в правой ноге, безудержное сердцебиение – она отбрасывала как несущественное. До пенсии было недалеко, но эта перспектива ее не радовала. Она хотела быть молодой и чувствовала себя молодой.

Нужно было решить очень серьезную проблему – как одеться, чтобы не выглядеть сухой ученой дамой, но и не показаться смешной.

Она выбрала черный цвет – брючный костюм из итальянской шерсти. Его сшили на заказ, что, в сущности, было анахронизмом. Но ей нравилось думать, что такой костюм есть только у нее.

Строгую черноту костюма она разбавила ниткой жемчуга и жемчужными сережками-слёзками.

Макияж был самый простой. Она с юности подкрашивала глаза и губы, что очень ее оживляло.

Она была еще вполне себе ничего, вполне сходила за молодую – подтянутая, худая, с красивой рыжеватой стрижкой и живым взглядом выпуклых темных глаз.

Ей необходимо было себя в этом убеждать, так как поблизости не было ни одного мужчины, готового ей это сказать, Володя был не в счет – абсолютный фанат науки. Она всю жизнь вызывала любовь издалека. Приблизиться к ней не решались, а сама она не делала никаких призывных жестов. И это, как и костюм, сшитый на заказ, было теперь страшным анахронизмом…

Агата даже не слишком волновалась и не задавалась вопросом, стоит ли ей идти на чужую лекцию по чужой науке в чужой институт. Да и пустят ли ее? (Это тоже как-то не особенно ее волновало.) Какие-то силы (космические?) несли ее, не оставляя места для сомнений и колебаний…

До Ляпуновки ее домчало такси. Она вышла, отметив, что шофер открыл ей дверцу, – значит, она ему понравилась. Это было сейчас очень важно. У входа сидел грозного вида вахтер. Она надела на нос очки и помахала перед вахтером билетом Союза писателей.

– Пресса, – с веселым вызовом проворковала Агата и, не оборачиваясь, прошла мимо.

Ее не остановили.

Зал ее не разочаровал. Он был такой, как на давних лекциях, когда выступали Аверинцев или Лев Гумилев, – взволнованно гудящий, ожидающий чудес, заинтересованный.

Она расписалась в листе присутствующих, поставив во всех пунктах какие-то закорючки, и невольно увидела, что тут собрались ученые из разных научных центров.

Женщин было совсем мало, и они были какие-то незаметные, словно мужчины давно указали им на их место в физической науке – очень незавидное. Ей показалось, что все ждут от этого американского (все же ей удалось выяснить в интернете, что он американец) ученого каких-то откровений. Как давно, однако, в мире не случалось ученых уровня Эйнштейна!

Биография американского лауреата, размещенная все в том же интернете, была какой-то сбивчивой и темной. Происходил из Восточной Европы. В конце 80-х годов оказался в Америке. Его взяли в Гарвард, где он сделал ряд важных открытий. Занимался развитием теории ноосферы Владимира Вернадского, обогатив космологию новым понятием – фантомосфера.

Сбивчивость и темнота же заключались в том, что совершенно не писали о его доамериканской жизни. Ни где он учился, ни об учителях – словно прошлого у него вообще не было (или он сознательно хотел его зачеркнуть).

И имя у него было типично до стертости американское – Джон Смит, какое едва ли дают мальчику из Чехии или Венгрии. Может, он происходил из англоязычной семьи?

Фотографии его тоже удивляли – все были какие-то смазанные, везде он, как преступник, старался ускользнуть от объектива, отвернуться, зажмуриться или завесить лицо бейсболкой с огромным смешным козырьком.

Лицо этого человека, на фото везде почти закрытое, пробудило в Агате какие-то смутные, неопределенные чувства. Словно он ей когда-то снился.

Ей хотелось увидеть, какой он в реальности, – на лекции ведь не завесишься бейсболкой!

Она села поближе к трибуне оратора, с краю, как делала всегда. Нередко она убегала со скучных лекций, и место с краю ей в этом помогало. Она не загадывала, как пройдет эта, но на всякий случай обезопасилась. Вокруг нее сидели мужчины интеллектуального вида, часто бородатые или плохо выбритые, с запущенными космами волос на головах. Агата подумала, что дремучая волосатость этих мужчин резко контрастирует с поголовной уродливой выбритостью не только подбородка, но и «черепушки» всех этих современных «людей дела» от олигархов до менеджеров.

Но и тем и другим не хватало артистизма, какого-то