Стеклянный мир - Кун Кун

Помимо сына поэта, на семейном портрете была и его жена. Присутствующая только на фотографии, она снисходительно улыбалась, смирившись со всем, что вытворял ее муж в этой квартире. В ответ поэт называл ее владения домом, используя эпитет «настоящий», как знамя.

– Мой настоящий дом на самом деле не здесь, а в городе С.[118]

В первую же ночь Господин в Шляпе познакомил Чжоу Вэй с границами и структурой своей империи. Настоящий дом и фальшивый дом; дом, в который он возвращается по вечерам, и дом, в который он не возвращается по вечерам; дом на фотографии и дом, где стоит фотография. А еще недосягаемый духовный дом: вечно висевшая над головой «постороннего»[119] луна. У Господина в Шляпе было так много домов, что он просто разрывался между ними, но это же и доставляло ему удовольствие. Он понимал, что победить в этой игре можно только путем создания еще большего количества домов, заставляя оригинал и подделку доказывать свою значимость и спорить между собой. Сам же он был как вода, что свободно течет между подлинной жемчужиной и искусственной копией, куда ей вздумается. Он говорил, что воспринимает жизнь как странствие. Наконец, хлопнув себя по бедрам, Господин в Шляпе закончил представлять свою семью и поднялся с места. На кожаной подушке кресла осталась вмятина, которая никак не могла разгладиться, будто замерев в ожидании, когда задница поэта вновь заполнит ее. Семейный портрет напротив тоже оставался неподвижным. Застывший с улыбками девятилетней давности, он противостоял бесконечно меняющимся обстоятельствам в своей незыблемости.

Чжоу Вэй гадала: не поступил ли так же в свое время Чжоу Вэйхуа? Просто хлопнул себя по бедрам, встал и ушел. Хлопок по бедрам, как выстрел из стартового пистолета для скитальца, короткая прощальная записка, состоящая лишь из междометия «пиф-паф». Хлопок по бедрам – это отсечение хвоста, ведь легкая поклажа считается золотым правилом долгого пути. В конечном итоге речь о скитаниях, а не о поездке на загородный семейный уик-энд на внедорожнике. Возможно, у Чжоу Вэйхуа теперь есть такие уик-энды в некоем городе С., или городе Х., или вообще во всех городах, для которых найдутся буквы. Из раза в раз на каждом семейном уик-энде он повторяет сценарий, написанный в спешке девятнадцать лет назад: встает, потом снова садится и опять встает, оставляя после себя следы, похожие на немигающие глаза, и думает, что это не позволит прошлому ускользнуть в мгновение ока.

Фотограф в студии «Романтика Парижа» уже отрегулировал фокус, и Чэнь Сянлань в последний раз поправила одежду, а затем положила руки обратно на живот.

– Считаю до трех, не моргайте! – отдал команду фотограф.

Веки Чэнь Сянлань замерли от сигнала из коры головного мозга, не давая моргнуть. То был один из секретов счастья. Стража, стоявшая за вратами счастья, подозрительно поглядывала на пришедших через небольшую щель между створками, гадая, стоит ли впускать семью из трех человек. В тот миг, когда распахнулись врата, ослепительная вспышка света вдруг разорвала непроглядную мглу, заполонив картину неиссякающим сиянием, от которого можно было мгновенно ослепнуть. Но за вратами счастья, как и прежде, находилась лишь фотостудия «Романтика Парижа», где с встревоженным лицом сидела Чэнь Сянлань, не уверенная, моргнула ли она только что или нет.

Моргание – это условный знак вороватого времени. С каждым морганием у человека что-то крадут. Совсем по чуть-чуть, настолько неуловимо, что хозяин до последнего ничего не замечает. И только в один прекрасный день, когда потерь становится слишком много и тайное становится явным, хозяин в ужасе восклицает: «Как же время могло исчезнуть в мгновение ока!» Но время лишь может еще раз невинно подмигнуть ему: мол, не вини меня, что ж поделать, если ты сам так беспечен? Однако Чэнь Сянлань, сидевшая в украшенной к Новому году фотостудии, не была беспечной. Она выдержала, не позволив векам поддаться искушению времени. Вот так ей и удалось сохранить счастье, которое застыло в ее немигающих глазах.

Затем раздался щелчок затвора фотоаппарата, предопределивший ее счастье. И Чэнь Сянлань снова заморгала, как заморгали и Чжоу Вэйхуа, и Господин в Шляпе. Даже звезды на небе – и те опять замерцали. Пусть они и вознеслись туда уже очень давно, их все равно тянуло по инерции вниз, чтобы они могли создавать атмосферу. Куда же без нее? И атмосфера должна быть такой, в которой жизнь продолжит свой ход. Время играет в свою игру и не в силах остановиться.

Поэтому Чжоу Вэй тоже моргала, глядя на семейное фото на столе. Она не знала, что еще сказать или сделать, кроме моргания. Оно было жестом доброй воли, признанием того, что время вообще не на ее стороне, что стоит ей только завладеть чем-нибудь, как оно в тот же миг испаряется, едва оказавшись у нее в руках. У нее не было ни фотоаппарата, ни пластика, ни стекла, чтобы хранить нетленные останки. А вот Господин в Шляпе был скрупулезным коллекционером. Он научился отличать поддельные жемчужины от настоящих, потому что сам занимался изготовлением фальшивок. Он всегда понимал, что следует выставлять на витрину, а что прятать в кабинете.

Однажды Чжоу Вэй столкнулась с Господином в Шляпе в опустевшем уголке учебной аудитории. Словно внезапно вспугнутая мышка, она уже было отвернулась, собираясь уйти, как вдруг он ей подмигнул с расстояния в полметра. Его веки быстро и легко сомкнулись и разомкнулись, будто бы кто-то нажал на кнопку затвора, и в повисшей тишине раздался щелчок. Не успевшая отвернуться Чжоу Вэй замерла на месте, превратившись в фотографию. Она застыла в его внезапном подмигивании, пойманная им в ловушку, как растерянный и напуганный зверь, не понимающий человеческого языка.

– Не притворяйся, что не понимаешь.

Вот что на самом деле означало это подмигивание.

Помимо рта, говорили и глаза, причем раньше губ. Глаза говорили без пиктограмм, клинописи и алфавита. Им не требовались запятые, знаки вопроса или безголовые восклицательные знаки. Им даже не требовались звуки, без которых не было и интонаций. Из говорящих глаз выдрали с корнем ненужные мелочи, вычли излишние вспомогательные средства, и они стали подобны самой гладкой плоскости в воображении. Обнаженные и ничем не прикрытые, они выступали полной противоположностью извилистых и цикличных размышлений. «Человек предполагает, а Бог располагает», и делает это, посмеиваясь над тоненькими вспомогательными линиями, которые осторожно вырисовывают крохотные человеческие пальчики. Люди обожают использовать вспомогательные линии – например, при проектировании мостов, в судостроении, типографии, разграничении территорий. Или когда рука прибавляется к руке, а нога – к ноге, нагромождаясь скопищем инструментов и органов, и тогда из повторения и