Стеклянный мир - Кун Кун

в телескоп, Господин в Шляпе вырвал именно этот фрагмент и вывесил его на городской стене, чтобы поведать о нем. Что он ожидал услышать – бурчание в животе еще не переваренных остатков истории или отголоски тысячелетних криков женщин, стоящих на пороге смерти? Они-то уж точно умели кричать: у наложниц из древних династий были голоса, как у иволг. Однако Чжоу Вэй ничего такого не слышала. До ее слуха долетал только голос Господина в Шляпе, мягкий и убаюкивающий, терпеливо наставляющий тембр, в котором чувствовалась легкая улыбка, – тот самый голос, которым он зачитывал стихи с кафедры на занятиях. Поэт терпеливо наставлял студентку, превращая каждый рассказ, каждый фрагмент истории и каждую строчку стихотворения в рыболовный крючок и нанизанного на него дождевого червя, который только и ждал, когда на него клюнет соблазнившаяся рыбка. А потом до рыбки доходило, что кислород в другой половине мира настолько разрежен, что им невозможно дышать. Смерть для рыбы – это падение из реки на сушу. Смерть для человека – падение с суши в реку. Смерть для женщины, запертой в осажденном городе, – когда ее разжуют и выплюнут в реку истории, и она поплывет по течению, пока ее не выловит из воды пожилой преподаватель, терпеливо наставляющий всех и вся. Чжоу Вэй могла лишь надеяться, что экзаменационные вопросы Господина в Шляпе, как и хлебные крошки Чэнь Сянлань, исходили от чистого сердца, а не от неких скрытых намерений. И возможно, эти двое куда больше нее нуждались в том, чтобы убить время.

* * *

Убивая время, поэт тоже сфотографировался для семейного портрета, не отличаясь от любого другого обычного человека в этом мире, что разочаровало Чжоу Вэй. Она внимательно рассмотрела фотографию. В ту ночь, когда они впервые пустились в авантюру, Господин в Шляпе старательно заметал следы – он все-таки был джентльменом, когда не принимал облик сатира. Отведенная джентльменом в сторонку леди Чжоу Вэй не знала, чем заняться, и в то же время у нее не осталось сил ни на какие дела. Лишь глаза, которые не были задействованы в авантюре, продолжали блуждать по округе, оглядывая окрестности. Она без особого труда заприметила семейное фото: снимок замер в небрежном наклоне, и его поза выглядела так расслабленно, словно он все это время только и ждал Чжоу Вэй. Это была приличная семья, которая не выказывала никаких признаков возмущения недавним хаосом. У всех на лицах виднелись улыбки, на удивление одинаковые, как если бы улыбка была болезнью, передающейся при близком контакте, а потому ее идеально изолировали в стеклянном футляре квадратной формы. Чжоу Вэй не могла соприкоснуться с этой близостью, оставаясь сторонней наблюдательницей, пусть и только что разделившей иной вид близости с улыбающимся на фотографии мужчиной. Однако не стоило путать понятие близости, которое тоже нуждалось в классификации и тщательном разъяснении, поскольку не являлось единым целым: это была огромная группа вроде рыб, которые делились на костных и хрящевых, на чешуйчатых и бесчешуйчатых и населяли океан. Океан был до того велик, что эти существа ни за что не встретились бы за всю жизнь. И все же им суждено было столкнуться в этот самый момент. Омываемые теплым и холодным течением, а также мыслями бездонного океана, они беспомощно разглядывали друг друга. Господин в Шляпе, к тому времени закончивший уборку, даже нашел в себе силы стать посредником между ними:

– Это мой сын. В этом году ему исполняется девятнадцать, а тут на фото ему всего десять. Как же летит время.

* * *

Когда Чжоу Вэй исполнилось десять, ее так же сфотографировали на день рождения. Фотографом была Се Ижань: ее суперпапа каким-то образом раздобыл волшебную камеру, из которой в два счета вылезал готовый снимок. Подруги были до того очарованы аппаратом, что растратили за вечер все негативы. Время непрерывно замирало перед объективом, экспонировалось и проявлялось, превращаясь в тонкие пластинки, которые они хватали и бросали на кровать, подражая сценам из фильмов, где герои сорят деньгами напоказ. Девочки растрачивали свое время впустую, напрочь позабыв о нем, и когда Чжоу Вэй спохватилась, часы уже пробили одиннадцать. Дорога домой по ночи была темной, как железо, но лицо Чэнь Сянлань, стоявшей у порога, выглядело темнее самой ночи. Чжоу Вэй замерла на ступеньках, не решаясь войти, и после долгих колебаний еле выдавила из себя:

– Сегодня у меня день рождения…

Она давила на жалость, надеясь, что в праздник у нее, возможно, есть какие-то привилегии. Но она забыла, что привилегии имелись и у Чэнь Сянлань.

– Ты еще смеешь день рождения приплетать?! Не слышала разве, что это день страданий матери?!

Конечно, она слышала. Каждый год слух разрезал вой сирен, пробуждавших в памяти Чжоу Вэй фрагменты прошлого, которое не дозволялось забывать: женщины проходят через огонь и воду, молят о помощи родных, претерпевают мучительные испытания, лишь бы только произвести дитя. Каждый день рождения фактически служил возвратом ко дню появления на свет. Когда Чжоу Вэй появилась на свет, она плакала, и в ночь ее десятого дня рождения эта сцена повторилась. Она плакала, и Чэнь Сянлань тоже плакала, и они плакали так долго, что уже нельзя было сказать, где чьи слезы и сопли, ведь они слиплись воедино, вернувшись в первозданное неделимое состояние. Чэнь Сянлань отвешивала дочери затрещины, пинала правой ногой с надетой на нее туфлей, и со снятой тоже, лупила тыльной стороной щетки для обуви, ведь только так могла заглушить свои терзания и страх перед тем, что придется вновь пережить утрату, случившуюся десять лет назад. Наконец измученная от слез и ударов Чэнь Сянлань рухнула на диван, а Чжоу Вэй забилась в угол. Обе они стали разгромленными солдатами, не сумевшими одержать победу. В целости и сохранности оставался только праздничный торт с пожеланиями, тщательно оберегаемый от буйств прозрачной пластмассовой крышкой.

Фотографию десятилетнего сына поэта тоже тщательно оберегали: улыбка мальчика оставалась по-прежнему невинной. Пластик и стекло, как и фотоаппарат, служили великими изобретениями, призванными защищать воспоминания от влаги, пыли и эрозии. Они были разновидностью суперклея, удерживающего время на его положенном месте, заполняя зазоры, оставленные угасающей памятью человечества. Люди хотят отказаться от одного, но отчаянно жаждут сохранить другое. Господин в Шляпе сохранил своего десятилетнего сына, а Чжоу Вэй отказалась от торта на свое десятилетие. Она даже не помнила, удалось ли им с матерью его попробовать. Что же до драгоценных фотографий, доставшихся ей ценой побоев, то они тоже исчезли. Естественно, Чжоу Вэй не сказала Господину в Шляпе, что десять лет его сына совпадают с ее десятью годами, но он, вероятно, и так был об