Стеклянный мир - Кун Кун

а также их пространные толкования в интернете. Это буквально высасывало из нее всю энергию, не оставляя сил и времени на происходящее вокруг. Как будто она сознательно отложила в сторону то, как новый папа оживленно обсуждает с Чэнь Сянлань переезд в свежекупленную квартиру в следующем году, как бывшие одноклассники круглые сутки закидывают чат дурацкими сообщениями и как номер Господина в Шляпе в ее телефоне по-прежнему не дает о себе знать. Она намеренно пряталась в складках длинных юбок исторических персонажей, пока добрая третья тетя не вытащила девушку оттуда, затолкав на продуваемую всеми ветрами неизменно роскошную террасу. Мраморный пол тут был выложен в виде извилистой гравийной тропинки, точно в саду. Развешанные по стенам горшки с хлорофитумом и полувульгарная, полуизысканная декоративная живопись создавали некое ощущение дешевой театральщины. Дворцовая люстра отбрасывала теплый желтый свет на их лица, подгоняя развитие сюжета.

К сожалению, драматических поворотов в нем больше не предполагалось. Оставался один только длинный монолог третьей тети, который она принялась спокойно декламировать:

– Собственно, в ее-то возрасте идея уже сомнительная, но ты же знаешь, что бывшая жена дяди Чжуна еще давно отсудила себе детей, так что на этого ребенка он возлагает большие надежды. В общем, поэтому твоя мама, еще раз тщательно обмозговав положение, решила его оставить. Ты вот уехала учиться в другой город, потом, может, там карьеру построишь, а со временем замуж выйдешь и у тебя появится собственная семья. Твоя мама теперь строит семью с ним, и если у них появится ребенок, это станет для нее хоть каким-то утешением…

Возможно, третья тетя говорила что-то еще, но звуки ее голоса, как и ее саму, постепенно поглотила ночная мгла. Волны ночи приняли форму зазубренных листьев, отливавших чем-то средним между темно-синим и чернильно-черным. Они наслаивались друг на друга, вскипали, бурлили, накатываясь на квартиру, а потом затянули в свою утробу не успевшую вовремя уйти беременную мать, сонного отца, старшую тетю с ее золотым буддой, набор мебели из красного дерева и успевшие подзаветриться объедки. Это был мифический обжора-Таоте[116], который ненасытно поглощал все на своем пути, позволяя несовершенствам раствориться в густом желудочном соке ночи, растворяя оболочки, структуры и ткани, превращая проглоченное в вязкую серо-черную эссенцию сна.

Чэнь Сянлань постоянно твердила, что дочь забыла, как та на собственной спине таскала ее в детстве на уколы. Однако Чжоу Вэй помнила. Это был изувеченный отрывок без начала и конца, подвешенный в беспорядочном реестре воспоминаний, который наотрез отказывался оттуда вываливаться. Он представлял собой картинку: исхудавшая женщина тащит на спине ребенка, закутанного в подобие шарика из ваты; она быстрым шагом следует по зимней улице, напоминающей лоскут серой ткани; облако белого пара от дыхания ребенка стелется по темным зарослям волос женщины, окутывая их густым туманом. Вся цветовая гамма была выдержана в традиции Тарковского, а концовка таила в себе саспенс в духе Хичкока: по больничному коридору, выкрашенному в темно-зеленый цвет, внезапно проносился протяжный детский крик, который потом сменялся рыданиями. Но этот фрагмент был иссечен скальпелем времени из белого вещества лобной доли и больше не мог подкидывать доступных для ностальгии и переосмысления переживаний. Он спокойно висел в реестре памяти на колышке, и его с легкостью снимали оттуда только во время очной ставки, когда в нем нуждалась сторона обвинения. Сейчас же Чжоу Вэй молилась за свою нерожденную сестру или брата, а то и за обоих. Она молилась за здоровье ребенка, за его благополучие, за то, чтобы в реестр его воспоминаний не добавилось такого же серого пятна, как у нее. К сожалению, все изначально предполагали, что Чжоу Вэй будет настроена враждебно по отношению к этому непредвиденному ребенку, а потому добрую половину новогодних каникул о нем не заговаривали. Но реальность оказалась совершенно иной: Чжоу Вэй почти сразу же захотелось поприветствовать новую жизнь. И пусть ей никто не верил, она действительно этого хотела.

Уже под конец Чжоу Вэй услышала слова тети:

– Ты должна радоваться, что твоя мама нашла счастье.

Нашла, ага. Точно старый носок, затерявшийся под кроватью. За последние несколько лет Чэнь Сянлань перевернула весь дом вверх дном, рыская по углам и поднимая клубы пыли давно минувших дней. От них першило в горле, свербело в носу, а на глазах выступали слезы. Девушку душило чувство обиды, а взгляд застилала пелена. Хитрый старый носок: он использовал свою вечно недостающую пару в качестве приманки. Левое предсердие сообщается с правым желудочком, и в момент их воссоединения сердце вдруг отращивает ноги и начинает отплясывать чечетку счастья. Однако на самом деле Чжоу Вэй совершенно не понимала, что же такое счастье. Оно было чересчур загадочным. Загадочным, как божество, обладающее магией воскрешения. Засушенная орхидея, зажатая между страницами книги, волшебным образом превратилась в цветущую розу на новогоднем столе, даже не дожидаясь прихода весны. Но дочь искренне желала Чэнь Сянлань счастья, если счастье и было тем самым старым носком, который мама искала. Чжоу Вэй надеялась, что счастье будет подобно могиле, в которой можно будет раз и навсегда упрятать Чэнь Сянлань, отгородив ее от иных возможностей и случайностей. Но слово «счастье» исчезло, едва слетев с языка, поскольку его нельзя было произносить. Или, возможно, они с матерью уже сказали друг другу слишком много слов, противоречивших счастью, так что их языки приняли форму этих слов и больше не могли говорить ничего другого. Именно в этом, скорее всего, и заключалось так называемое проклятье. Мальчик кричал: «Волки! Волки!», и волки больше не уходили. От сказанной много раз лжи не вырастал длинный нос: сказанная много раз ложь становилась ложью во плоти.

* * *

На протяжении нескольких дней Чжоу Вэй старалась сохранять спокойствие и по максимуму избегать прямого контакта с Чэнь Сянлань, потому что присутствие последней всегда вселяло в нее ощущение, будто в квартире есть еще и некто третий, особенно когда взгляд девушки случайно падал на мамин живот. Хотя ребенок еще не умел говорить, Чжоу Вэй все равно чувствовала себя неловко, находясь в одном помещении с незнакомцем. Чэнь Сянлань, напротив, отбросила прежнюю осторожность. Когда все прояснилось, она принялась открыто предаваться варке бульонов и каш – как раз для ребенка, у которого пока не сформировался рот. Ребенок ее стараний не оценил, и Чэнь Сянлань приходилось корчиться перед унитазом после еды. Кровать стала ее вторым спутником, в то время как первый спутник взял на себя ремонтные работы в новом доме: облицовку кафелем, покраску, проводку электричества и воды, изготовление мебели на заказ – этапы процесса были такими же