Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

пустеет помещение, еще недавно забитое вещами, и в который раз забывая позвонить Даниловой, чтобы сказаться больным, но жаждущим встречи. Взаимность питается нежностью и враньем. Мог бы найти время и для альтистки, ведь Слава этим летом меня не тревожила, отбыв в Будву, там на берегу моря у них с Геной скромная вилла.

Лина, озверев от духа наживы и стяжания, требовала, чтобы я непременно присутствовал при общении с покупателями, а торговалась она виртуозно, как на Центральном рынке, что шумел некогда возле Старого цирка на Цветном бульваре, где грузин было больше, чем в Тбилиси. В мою задачу входило возвращать от лифта на Полянке и от калитки в Кратове приобретателей, возмущенных жадностью хозяйки. Наконец дачу под снос купил сенатор от Земли Санникова, а квартиру директор академического театра Курц – ч еловек по-своему редкостный: придя руководителем в очередное зрелищное учреждение, он тут же его закрывал, отправлял труппу играть на сцену какого-нибудь отдаленного клуба, начинал долгий и дорогостоящий ремонт, а закончив и озолотившись, подыскивал себе новое поприще для реконструкции.

Долго ли, коротко ли, Лина все распродала и стала прикидывать, куда вложить прибыток. Давняя ее подруга, бардесса Виорика Обездолина, автор известной песни «Я живу на облаках – ах! Моя доля – небосвод. Вот!» – посоветовала не тащить деньги в ненадежный Израиль, который вот-вот нарвется на очередную интифаду, а купить здесь, в немытой России евро-облигации «Газпрома» под четыре годовых процента в швейцарских франках. Колпакчи радостно согласилась. Я как раз в ту пору озаботился выкупом земли и, совершив положенное на бабушкиной кровати, которую на следующий день унесли с остатками мебели, попросил у Лины взаймы.

– Знаешь, Сева, – с казала она, задумчиво пуская в потолок струйки табачного дыма. – Если хочешь поссориться с близким человеком, дай ему в долг. Извини, но я не хочу тебя потерять…

А перед тем как уйти под душ, нахалка потребовала, чтобы я в день отлета отвез ее с гигантским багажом в Шереметьево («Сколько просьб у любимой всегда!» (Ахматова)). Отдельный большой чемодан был с крупами, так как там, на Святой земле, все дорого. Но я соврал, что моя машина сломалась, и спел гимн «Яндекс-такси», самому дешевому, пунктуальному и быстрому в мире. Она, обидевшись, отменила наш прощальный интим в «Бермудах», зло пошутив, что тоже встает на текущий ремонт и в моих услугах больше не нуждается, зато планирует посвятить последнюю неделю в Москве встречам с родней, друзьями молодости и бывшими мужьями. Расстались мы холодно…

Несмотря на то, что мое разохотившееся либидо, возбужденное «Елды-батыром» и тремя рюмками «Русской идеи», било крылами, ища выход из клетки воздержания, я отмел саму мысль позвонить Птице-Говорун и предложить прощальный ужин с последствиями, а вместо этого набрал номер системного антисемита Шуринова. Может, он развлечет меня своей очередной байкой о том, что евреи, к примеру, – это антропоморфный вирус, созданный анунаками с помощью генной инженерии для закабаления человечества.

– Аллё… – еле слышно просипел он.

– Петь, это я. Как договаривались? Ты что – заболел?

– Нет, я на педсовете. Давай в шесть. В «Рыжем Эрике»?

– Да, Буду ждать внизу.

И тут из кабинета Мананы вышел мой давний знакомец генерал-майор Опахалов – начальник ансамбля песни и пляски «Прощание россиянки». На нем был мундир, отличавшийся от обычного парадного тем, что скроен на манер концертного фрака – с фалдами, а брюки скорее напоминали лосины, как у Вронского в балете «Анна Каренина». Остальное: золотые погоны, лампасы и наградные планки – все выглядело как настоящее. Лицо генерала до глаз закрывала малиновая бархатная маска, на которой золотом была вышита большая эмблема военно-оркестровой службы: лира и два скрещенных горна. Наверное, он пришел на интервью в передачу «Спасибо, музыка!», ее ведет у нас отставной тенор Кариатидов, потерявший голос после того, как за 50 тысяч баксов спел арию индийского гостя на корпоративе, устроенном олигархом Прохоровичем во дворце, вырубленном для такого случая в толще дрейфующего айсберга.

Я встал навстречу генералу от сольфеджио и, слегка дурачась, отдал честь.

– К пустой голове руку не прикладывают! – пошутил он в ответ. – Говорят – у вас перемены?

– Говорят… Что-то вы у нас давно не были, товарищ генерал?

– Послезавтра пишем «Порги и Бесс», концертную версию. Заходи послушать!

– Постараюсь, если эфира не будет. А кто же поет Бесс? – Есть у меня один паренек – контр-тенор. Уникум!

– А почему Гершвин? Вроде после Сирии все на отечественный репертуар перешли.

– Ну, любит наш министр джаз. Он вообще у нас мужик художественный. Видел, как танки в парке «Патриот» вальс танцуют?

– Нет.

– Посмотри обязательно! – И генерал двинулся дальше.

Длинные фалды при ходьбе ритмично вспархивали, подброшенные мощным движением армейских ягодиц. Если завтра война, он поведет свой образцовый оркестр в бой, размахивая дирижерской палочкой, как Суворов шпагой.

49. Мила вышла замуж

…В армию Парфенова мне не писала, если не считать одной-единственной открытки. «Ведь у женщины прошлого нет, разлюбила – и стал ей чужой» (Бунин). После той ночи в студенческом общежитии я ходил за Милой как привязанный, и она изредка дарила мне свои античные стати. Одна беда: Парфенова привыкла со своим тренером к роскошной по тем, советским меркам жизни – кафе-мороженое, концерты, такси, так как машины у меня, понятно, не было.

Стипендии категорически не хватало, отец два-три раза выручил, а потом сердито сказал, что он не касса взаимопомощи. Тут снова позвонила Инна и позвала в Ставрополь на конкурс «Стрижамент». Гонорар мы с Милой прокутили в «Метелке» на Новом Арбате. Дальше – больше: директор салона-парикмахерской предложил мне ставку «специалиста по ногтевому сервису», на работу можно не ходить, надо отращивать волосы и по первому зову выезжать на смотры и конкурсы, а их в нашей широкой стране – не сосчитать.

Я, конечно же, согласился. Появились деньги: 105 рэ в месяц – зарплата плюс гонорары и премии, да еще некоторое время я получал «степуху» – сороковник, но недолго, так как на лекции и семинары заглядывал редко. Когда я входил в аудиторию, профессор Богохульский делал изумленное лицо и восклицал: «Явление Христа народу» или «О, возвращение блудного сына! Кого бы нам на радостях зарезать? Пожалуй, Шуринова!» Тот вскакивал и отвечал на вопрос, слушая одним ухом подсказки своей Ленки, она уже второй семестр сидела с ним за одним столом.

– Ладно, – кивал веселый преподаватель. – Вам, Петр, три, а Ершовой – пять…

Любознательный Кот выяснил, откуда у Георгия Васильевича такая странная фамилия. История интересная: отец его Василий Серафимович Богуславский был обычным приходским