Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

батюшкой в Калуге, но, повздорив со священноначалием, ушел в обновленческий раскол, служил в Храме Христа Спасителя, в том самом, что стоял на месте бассейна «Москва» и был передан большевиками в пользование Живой церкви. Позже неугомонный иерей вовсе расстригся и, дав объявление в газете, стал Богохульским. Словно оправдывая эту боевую фамилию, он мотался по Советскому Союзу с популярными атеистическими лекциями про манипуляции попов, у которых Богородицы плачут на иконах водопроводными слезами, а образы обильно мироточат с помощью аптечных спринцовок. Кроме того, разоблачитель печатал разносные статьи в «Безбожнике», а позже защитил диссертацию о массовой фальсификации мощей, подвергшихся ревизии специальной комиссии Наркомпроса. Закончил расстрига свой бурный век в мерзлом окопе под Москвой, записавшись осенью 1941-го в ополчение.

Сын, унаследовав фамилию, острословие и темперамент отца, в богохульстве замечен не был. Наоборот, когда в ауди торию приходили из комитета комсомола, чтобы зазвать добровольцев для участия в ежегодной «Антипасхе», он иронически усмехался, мол, охота вам такими глупостями заниматься. А Шурин однажды видел, как профессор выходил из Елоховской церкви и широко крестился, поворотившись на паперти лицом к храму. Георгий Васильевич был разведен и, по слухам, приглашал зрелых аспиранток к себе в гости, на Разгуляй, чтобы без помех «поработать над корпусом текста». Студенток он демонстративно не замечал, считая их несмышлеными девчонками.

– Ригин, где вы скитались? – восклицал Богохульский, изредка обнаруживая меня в аудитории. – Всеволод, одумайтесь!

При таком отношении к занятиям у меня вскоре появились задолженности, потом хвосты, становившиеся все длиннее, и в конце концов я завалил сессию. Парфенонова появлялась в институте не чаще моего, но доценты, еще дееспособные по женской части, и профессора, ностальгирующие по юным безумствам, ценили природные данные моей подруги и ставили ей, видимо, из мечтательных побуждений, твердый «уд». Дамы-преподавательницы делали то же самое, но по иной причине – чтобы никто не заподозрил, будто они завидуют Милиной красоте.

Встречались мы на квартире ее двоюродной сестры Ольги, вечно пропадавшей в археологических экспедициях. Когда наши тела буйно сплетались, античные черепки, разложенные на полочках над тахтой, дребезжали и подпрыгивали, даже иной раз падали, больно впиваясь острыми краями в мой возвратно-поступательный зад. Но мне все было по барабану, я ни о чем не думал…

– Голубчик, зачем вы себя губите! – корил меня Богохульский. – Понимаю, страсти-мордасти, сам не чужд. Но если вас отчислят и заберут в армию, вы потеряете два года! А как умеют ждать женщины, я знаю, уж поверьте…

От этой простой мысли я пришел в ужас и сел за конспекты, даже успел сдать несколько хвостов, и меня допустили к экзаменам.

– Правильно, сублимируйте, – хвалил Георгий Васильевич. – Вы на верном пути! Только не давайте себя кастрировать, как Абеляр.

И все вроде бы наладилось, но однажды, смазав йодом ссадину, оставленную на моей ягодице крупным черепком с чернильной надписью «Судак. 1979 г.», Мила буднично сообщила, что это наша последняя встреча: тренер все-таки развелся и зовет замуж.

– Я тоже, – после долгого молчания удалось вымолвить мне.

– Что – тоже?

– Зову…

– Ты? Дурачок. Ты еще маленький. – О на обидно захохотала, откинувшись на подушках. – Ладно, иди ко мне!

Но это уже точно в последний раз.

Слово свое Парфенова сдержала, мы больше не встречались. Никогда. Я поначалу ломился к ней в общежитие, но она попросила знакомых парней с факультета физвоспитания, и те по зову коменданта гнали меня на улицу сочувственными пинками. Вскоре Мила уехала из Москвы, перевелась в Свердловск, там тренеру доверили школу олимпийского резерва.

Я снова забросил учебу. Друзья пытались вернуть меня в реальность. Ершова и Шуринов взывали к моему здравому смыслу, давно утраченному в объятьях неверной Парфеноновой. Кот рисовал передо мной жуткие картины двухлетнего армейского воздержания и звал с собой в общагу Трехгорки, где молодых голодных ткачих больше, чем в Китае хунвейбинов. Дон обещал, если что, задействовать свои связи в ректорате. Свинок прочитал надо мной молитву о прибавлении ума – не помогло. Даже Инна приняла участие в моем спасении, обозвав идиотом. Но как можно помочь утопающему, если он даже за соломинку хвататься не желает?

Богохульский пригласил меня в кафе «Три коня», угостил пивом и рассказал, как сам чуть не застрелился, когда его бросила первая жена – артистка оперетты. Но жизнь продолжается, и профессор с трудом убедил декана пока не передавать в ректорат бумаги на мое отчисление.

– Голубчик, мы все вам сочувствуем, но придите же в себя! У вас впереди целое лето. Прихватили в Серебряный бор конспекты и учебники – купайтесь, загорайте, готовьтесь!

– Угу…

– Если вам трудно сосредоточиться, Антонина Филипповна, я знаю, готова взять вас, как говорится, на буксир… – Не надо.

– Тогда мой вам совет: влюбитесь в другую!

– В кого?

– Да разве мало вокруг достойных девушек? Обратите внимание: на первом курсе появилась Анечка Кутепова. Ну, просто Ассоль, ей-богу! Ах, где мои двадцать лет?!

– Обойдусь.

Мне было так плохо, что хотелось сделать себе еще хуже. Вместо того чтобы засесть за учебники, я пошел в военкомат и попросился в армию – немедленно, с весенним призывом, который уже вовсю шел по стране.

– Ты уверен? – у дивился майор. – У меня все отсрочку канючат.

– Уверен! – твердо ответил я.

– Из-за девушки? – с сочувствием спросил он.

– Нет, просто хочу отдать долг Родине.

– Ясно. Пиши заявление на имя военкома.

50. Как родная меня мать провожала…

Повестку мне прислали на 11 мая. Предки подозревали, что в институте у меня не все в порядке, но такого жуткого удара не ожидали. Мать всхлипывала, отец сопел и кряхтел, приговаривая, что в армии из меня сделают человека. На сборный пункт – стадион «Вымпел» – призывника провожали безутешные родители, а также Котомкин, Шурин, Свинок и, как ни странно, Инна. Она позвонила накануне и весело сообщила, что через неделю мы летим в Омск на конкурс «Сибирский цирюльник», а я так же беззаботно ответил, что это «импосибл», так как меня забирают в армию.

– Как в армию? – О на чуть не потеряла дар речи.

– Согласно Закона о всеобщей воинской обязанности. – Я нарочно использовал неверный падеж, ведь именно так говорят военные.

– Ты же студент!

– Отчислили, – наврал я.

– Ни фига себе! Догулялся… – как-то виновато проговорила она. – Когда проводы?

– Тебе-то зачем?

– Приду.

– На хрена?

– Не чужие. Хочу посмотреть на твои волосы перед тем, как тебя под машинку оболванят.

– Это очень рано и черт знает где.

– Нормально, как раз перед работой успею. Адрес диктуй, рекрут!

Не знаю, что она подразумевала под словом «не чужие». Конечно,