Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

А кстати, почему «бывайте»? Скорее всего, сокращенная форма от «бывайте здоровы!». Да, пожалуй, так. Язык похож на огромный гардероб, где висит одежда, когда-то очень модная, расхожая, а теперь устаревшая и засунутая в мягкие нафталиновые теснины. Но вот кто-то второпях извлекает на свет давно забытый фасон, примеривает, выходит в люди, и все ахают: «Как стильно! Как оригинально!» – и дедушкин лапсердак снова входит в тренд, хоть сейчас на подиум…

Ант по-хозяйски открыл калитку, подошел к ржавой замызганной «Ладе», припаркованной на тротуаре, и, заметив, что я иду следом, гостеприимно распахнул дверцу:

– Вас подвезти?

– Нет, спасибо, на метро быстрее. – Я заметил, что к зеркалу заднего вида привязан кожаный оберег, похожий на Хорса. «Точно – неоязычник!» У нас недавно на канале шел фильм «Внуки Ярилы».

Отравив воздух выхлопами древнего движка, грубиян уехал на своей развалине, а я пошел к метро, испытывая странное чувство, подозрительно похожее на ревность. «Дома доругаемся…» Значит, живут вместе, но вряд ли женаты: нет обручальных колец. Во-вторых, похоже, наша девочка содержит этого хмыря. В-третьих, ссоры для них – дело обычное. Бросаются грубыми словами, как детишки снежками, а ведь речь дана нам, чтобы облагораживать мир. Мне стало до слез обидно, что дочь моей Парфеновой каждый вечер ложится в постель с этим немытым Антом. К тому же вряд ли он хороший любовник, как и все эти брутальные эгоисты, мечтающие завалить на сафари носорога.

Интересно, почему нас, мужчин, так болезненно волнуют плотские тайны хорошеньких женщин, хотя постельные секреты дурнушек могут быть куда затейливей? Фертильное любопытство? Нет, тут сложнее… Внешняя красота – это «не сосуд, в котором пустота» (Заболоцкий), это своего рода маркер внутривидового совершенства, а значит, реальный шанс при соитии улучшить свою собственную породу, получив высококачественное потомство. Вот откуда это первобытное чувство мучительной собственности на всякую привлекательную самочку, даже если стать отцом ее детей у тебя нет никакого шанса.

Надев свежую маску, я вышел за калитку, свернул в Большой Харитоньевский и встретил «Мерседес» Дона, тащившийся в пробке. Вася мне посигналил и притормозил. Опустилось темное стекло, Марина Резникова, бледная, растерянная, но тщательно причесанная, с деликатным макияжем на лице, кивнула мне, улыбнувшись через силу.

– Как Боря? – с просила она.

– Переживает. Я пытался успокоить, но попробуй ты…

– Ничего. Может, это и к лучшему… Спасибо, Сева! Ты всегда был настоящим другом! – Резникова протянула мне узкую ладонь: пальцы были холодные, как сосульки.

Сзади нервно засигналили, стекло медленно поднялось, скрыв Марину, и машина двинулась вслед за пробкой.

«А если бы тогда, в стройотряде, я все-таки выдавил из себя слово “люблю”, как сложилась бы моя жизнь? И что значит “выдавил”? Иногда важно вовремя и правильно назвать свое ощущение, чтобы оно превратилось в чувство и захватило сердце…» Рассуждая таким образом, я решил, пользуясь хорошей погодой, дойти до метро «Кировская», пардон, до «Чистых прудов».

Золотые липы, а вовсе не ивы, как в песне Талькова, склонились к холодной, морщинистой воде, покрытой желтыми архипелагами палой листвы, плывущей по синему отражению неба. Библейским пламенем горели красные клены. Солнце, садясь за ближние дома, ослепительно бликовало в стеклах верхних этажей. Несмотря на будний день и рабочее время, аллеи были заполнены праздной публикой, на скамейках тесно сидели парочки. И ни одного пенсионера вокруг…

А вот когда я был пионером и школьником, именно они, старики, да еще мамаши с колясками обитали на этих городских берегах. Жизнь людей, ушедших на заслуженный отдых, казалась мне в ту пору скучным вязанием шерстяных носков на лавочке во дворе – в старушечьем варианте, или, в дедовской версии, бесконечной игрой в домино-шашки-шахматы здесь, у Чистых прудов под сенью пыльных московских дерев. Как сейчас вижу: два пенсионера в пижамных брюках, майках и капроновых шляпах сидят, склонившись над доской. Нервно дымя изжеванными папиросами или гремя жестяными коробочками ландрина (тогда с курением боролись с помощью леденцов), они страдальчески думают. Вокруг толпятся, ожидая своей очереди (играли на вылет), ветераны труда и внимательно следят за матчем. Но ошибки или удачные ходы вслух не обсуждают (запрещено!), а лишь значительно переглядываются, восторженно кивают, цокают языками или же, наоборот, хмурятся, вздыхают и качают головами, в самом крайнем случае кто-то молча крутит пальцем у виска.

Мы с отцом, если оставалось время до начала дневного сеанса в кинотеатре «Колизей», наблюдали за игрой. Точнее, следил он, я же зорко оглядывал пруд и огорчался, если лебединая пара не рассекала зеленую воду, а уединялась в домике посредине пруда.

– Пап, от кого они прячутся?

– Ни от кого.

– А зачем в домик забрались?

– Лебедят строгают.

– Как – с трогают?

– Вырастешь – узнаешь.

Наконец раздавался торжествующий возглас: «Мат!» Или же кто-то заранее сдавался, чтобы не слышать этого неприличного слова. Проигравший вставал, уступая место сменщику, понуро пересаживался на край скамейки и закрывался от позора развернутой «Правдой». С полос улыбались сталевары, ткачихи, солдаты, летчики, хлеборобы, учителя, студенты… От тех времен у меня осталось ощущение, что люди на газетных полосах смеялись чаще, чем в жизни. А может быть, это мне вдолбили позже, во времена гласности? Не знаю, надо подумать.

Новый игрок занимал место, потирая руки:

– Давненько я не брал в руки шашки!

– Знаем, как вы не умеете играть! – отвечал победитель, расставляя фигуры по ранжиру.

Зажав в кулаках две пешки, черную и белую, он протягивал их противнику. Тот хмурился, как эстрадный экстрасенс, пытающийся отгадать карты с рубашки, и после мучительных колебаний делал выбор. «Вот черт – о пять черные!» – жаловался он.

– Они же в шахматы играют! – удивлялся я. – Какие шашки?

– Тихо! – обрывал отец. – Это просто выражение такое.

– Почему?

– По кочану.

В восьмом классе я понял, что пенсионеры так шутили, пользуясь словами Чичикова и Ноздрева из «Мертвых душ». Отец этого, вероятно, не знал, так как после семилетки пошел работать на завод, чтобы помогать матери и сестре, заболевшей после того, как на нее напали хулиганы, когда она возвращалась с вечерней смены. После войны в Москве была страшная преступность, пацаны ходил и с финками и кастетами, прохожих раздевали до трусов, милиции даже разрешалось стрелять в случае чего на поражение. Тетя Зоя так и осталась одинокой, она панически боялась всех мужчин независимо от возраста. Когда бабушка мыла меня в корыте, тетка, подавая полотенце, отворачивалась.

– Да там и глядеть-то еще не на что! – смеялась старушка.

– Мама, ну не надо, не надо! – истерично вскрикивала она, тяжело дыша и краснея. – Вот всегда вы так…

Я еще раз внимательно осмотрел пруд: лебедей нигде не