Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

купленные у населения, разучившегося читать, их еще не расставили по полкам. Сверху лежало подарочное, в супере, худлитовское издание «Кола Брюньона» 1984 года в блистательном переводе Лозинского с дивными иллюстрациями Кибрика. Как я люблю эту вещицу Ромена Роллана о старом мебельщике, бабнике и лукавом философе Кола! Он бродит по родной Бургундии, по жуткому семнадцатому веку и вспоминает с печальной усмешкой свою невеселую жизнь. Точно такая же книга, добытая еще в армии, есть у меня дома, но куда-то задевалась. Я не удержался и раскрыл повесть. Вот она, глава «Ласочка», то самое место, где юный Кола благородно и безвозвратно оплошал, как и я…

«И вот (дурак!) я не посмел ее взять. Какая-то глупая совесть во мне проснулась. Я слишком любил ее, мне было больно думать, что она окована сном, что со мною ее тело, но не душа, что моей гордой садовницей я овладею предательски. Я оторвался от счастья, я разомкнул наши руки, наши губы, все те узы, которые нас оплели. Это было нелегко: мужчина – огонь, женщина – пакля, мы оба пылали, я дрожал и пыхтел, как тот старый дурак, который победил Антиопу. Наконец я восторжествовал, то есть убежал. Тридцать пять лет спустя я краснею от мысли об этом. Ах, глупая молодость! Как хорошо думать, что ты был так глуп когда-то, как это освежает сердце!» Каково?!

Смигнув с ресниц слезу, я заглянул на третью сторону обложки: всего сто пятьдесят рублей! Даром. Боже мой! Если бы у меня была машина времени, я бы, набрав здесь полный мешок книг, переносился с ними в начало восьмидесятых, когда люди тряслись над каждой прочитанной газеткой, рваной оберткой, даже над использованным горчичником, складывали все это аккуратными стопочками, перевязывали шпагатом, трепетно взвешивали и, накопив 20 килограммов, бежали в пункт приема макулатуры, получая взамен заветный талон, дававший право на покупку Есенина, Дрюона, Шукшина, Зощенко, Паустовского, Дюма… И тут появляюсь я, как Дед Мороз с мешком гостинцев, обхожу друзей и дарю им невероятные дефициты – в от они теснятся теперь на полках, невостребованные: Мандельштам, Лорка, Пастернак, Заболоцкий, Белый, Сологуб, Сименон, Ле Карре, Агата Кристи, Флеминг… А вот вам Ахматова в Малой серии «Библиотеки поэта». Когда-то я украл, не удержавшись, такую же из полковой библиотеки, а теперь пять серых одинаковых томиков стоят на стеллаже, как бойцы в шеренге.

В былые времена подари пару таких книг стоматологу – и он потом годами бесплатно будет лечить тебе зубы с ювелирной тщательностью Левши, подковавшего блоху. Дай мяснику в те годы «Нерв» Высоцкого, и ты навсегда забудешь, что в говядине бывают кости или жилы. Преподнеси скромной студентке сборник Ахматовой или Цветаевой и смело можешь рассчитывать на то, что она уступит тебе с такой страстной изощренностью, о какой даже не подозревали эти две знаменитые блудницы Серебряного века!

А вот и собрания сочинений: Достоевский, Мопассан, Лес ков, Бальзак, Мериме, Скотт, Бунин, Франс, Фейхтвангер, Золя, Цвейг… Ради них ночевали под магазином подписных изданий на Кузнецком Мосту, чтобы попасть в список жаждущих, а потом бегали на переклички и в заветный день занимали очередь с вечера, дрожа от ужаса, что не хватит экземпляра, а потом несли домой добытый первый том (внутрь был вложен картонный абонемент) с благоговением, как крестоносец нес из Палестины в родной нормандский замок щепочку от Креста Спасителя.

А теперь бери сколько хочешь – рюкзаками, мешками, контейнерами, вагонами – да и цены-то просто смешные: Есенин – 1 00 рублей, Пастернак – 1 50, Барков – 2 00… Двадцатитомный Вальтер Скотт в обложке цвета девичьей стыдливости – в сего три тысячи. Чудеса, да и только! Иногда в этом книжном магазине у меня возникает такое чувство, будто я попал в ювелирный салон после того, как решением Международного валютного фонда перестали считать золото драгоценным металлом и продают его теперь по цене анодированного алюминия. Народ ходит вдоль сияющих витрин, заваленных изделиями чистейшей пробы, косоротится, фыркает – без надобности… Но искомого пятого тома Куприна с пресловутой «Ямой» среди разрозненных томов снова не было. Ничего – в следующий раз повезет.

Пройдя вдоль стеллажей, я снял с полки «Избранное» Булгакова с «Мастером и Маргаритой» в изумрудной обложке. Такое же я подарил Парфеновой когда-то к дню рожденья. Книга продавалась только в «Березке» за чеки Внешторга, а с рук на Кузнецком Мосту у Книжной лавки писателя. Я отслюнил за Михаила Афанасьевича половину моей зарплаты «ногтевого оператора» – 5 0 рубликов. Теперь она стоит в два раза больше – сотню. Смешно! Чизбургер на такие деньги не купишь.

От Милы, к слову сказать, я получил в армии всего одну весточку – открытку со скупыми пожеланиями успехов в боевой и политической подготовке. Мою полевую почту ей слил сердобольный Кот. Еще она кратко сообщала, что вышла замуж, живет в Свердловске и скоро родит. Вместо обратного адреса был индекс почтового отделения и обидное словосочетание «до востребования». Я послал ей несколько длинных глупых писем, нес жуткую ахинею, мол, если она разочаруется в своем тренере, я готов простить, принять и даже усыновить или удочерить будущего ребенка, в зависимости от того, кто появится на свет. Парфенова не ответила: мои стенания оказались невостребованными. Больше я никогда ее не видел и ничего о ней не слышал, вплоть до сегодняшнего дня, когда вместо Маши в гримерку пришла Надя.

55. Капустные заготовки

Зато Инна писала регулярно. Мама Катя, получив от меня первое письмо, сразу сообщила ей адрес. Узнав, что к моему вылету из института Абросимова отношения не имеет, она прониклась к ней осторожной симпатией, перешедшей со временем в несбыточные марьяжные мечты.

Начинались письма от Стригуньи всегда одинаково: «Здравствуй, мой далекий защитник Родины! Как тебе служится, с кем тебе дружится? У нас все по-прежнему, хотя есть и кое-какие новости…» Почерк у нее был идеальный, как в прописях для первого класса, и что уж просто удивительно: излагала она без ошибок, знаки препинания ставила по всем правилам, даже пользовалась точкой с запятой, в общем, писала грамотнее, чем я, боец с незаконченным высшим филологическим образованием. Инна сообщала, что вспоминает мои роскошные волосы и гнусный характер, что с новым «манекеном» ей не повезло, в Горьком на второй день конкурса «Волжский куафер» он, получив аванс, так напился, что полез купаться в ледяную воду и подхватил воспаление легких. В результате их сняли с состязания.

Прочитав такое, я шел в бытовку, смотрел в зеркало на свою