Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

57. «Эрик Рыжий»

«Эрик Рыжий» – трехэтажный бар на углу пешеходного Арбата и Старо-Песковского переулка, ведущего к «Спасхаусу», где Булгакову, завсегдатаю тогдашних посольских приемов, привиделся бал Сатаны. Но, думаю, на дипломатические рауты звали не столько самого писателя, сколько его супругу – светскую тигрицу Елену Сергеевну. Она родилась в Риге в семье выкреста Нюрнберга, получила хорошее образование, владела языками, умела вести светскую беседу и могла разговорить любого иноземца, интересного ГПУ, – эдакий барон Майгель в юбке. Кстати, один из псевдонимов Булгакова-фельетониста – Г. П. Ухов.

«Эрик» – отличное место: здесь полсотни сортов только «на кранах», да еще тебе принесут каталог бутылочного пива толщиной с Ветхий Завет. Неплохая и разнообразная кухня, закуски и море броды, но особенно хороша у них свиная рулька, мягкая, нежная, напоминающая берлинский «айсбайн». Это тебе не пересушенное «печеное колено» чехов – предателей славянского мира.

А я ведь помню времена, когда мы после третьей пары посылали Шурина занять очередь в сидячий бар «Радуга» на Бауманской. Через полтора часа, дослушав нудную лекцию, мы мчались к заведению, а Петя уже стоял у самых дверей и махал нам руками: скорее, скорее, скорее! Хамоватый официант, презирающий посетителей как класс за их нездоровую любовь к пиву, вел нас к свободному, но еще не прибранному столу и с мукой на лице записывал в блокнотик наш торопливый, по-студенчески скудный заказ.

Когда я поступил в МОПИ, старожилы рассказывали, что прежде литфак обитал на улице Радио в исторических стенах института благородных девиц, поэтому освежиться бегали за Яузу в Лефортовский парк, там недалеко от грота функционировала «стекляшка», в округе ее звали «Булонь». Был и другой вариант, как теперь сказали бы, экономический – это Доброслободские бани. Там, купив за десять копеек билет в третий разряд, можно было утолить жажду свежим пивом, а заодно и помыться – не пропадать же деньгам. Так мудрая советская власть приучала народ к личной гигиене.

Потом филологи и историки переехали на улицу Энгельса в здание средней школы напротив старого Немецкого рынка, и открылись новые возможности: до «Радуги» через проходной двор, мимо метро, три минуты пешком. Если же направиться в другую сторону, то аккурат напротив магазина «Автомобили» в старинных палатах угнездился стоячий шалман с неизбывной очередью, заворачивающей за угол в Гавриков переулок. В крайнем случае: прямо напротив факультета было общепитовское кафе, его промеж собой называли «Три коня»: в вестибюле на стене висела большая чеканка, изображавшая русскую тройку. Там почти всегда имелось в продаже бутылочное «Рижское» или «Славянское». «Блажен король, но кружка с пивом любого сделает счастливым!» (Роберт Бёрнс.)

А вот на разлив везде был один-единственный сорт – жигулевское. Сейчас бы мы сказали: светлый лагер низового брожения. Но тогда таких слов никто слыхом не слыхивал, зато на вкус каждый мог определить, откуда привезли бочку: если с Бадаевского завода – напиток с кислинкой, если из Хамовников – с горчинкой. Закусками в забегаловках и автопоилках не баловали: соленые сушки, ржаные хлебцы и картофельные хлопья в слюдяных пакетах.

В сидячих барах другое дело: скумбрия холодного копчения, сыр пошехонский, яйцо под майонезом, шпроты или килька с хлебом, сосиски с горошком… Но мы чаще брали отварные креветки, розовые, черноглазые и всегда мелкие, хотя в магазине «Океан» продавали в замороженных брикетах вполне себе крупные экземпляры, по нынешней шкале – X L. А вот воблы в меню никогда не было, она исчезла, казалось, навсегда и внесена в Красную книгу, но народ таранку где-то все-таки добывал. Приносить этот дефицит с собой не возбранялось, и временами по заведению разносился характерный стук: умельцы колотили заскорузлыми рыбами, покрытыми белыми соляными пупырышками, о край стола, чтобы легче отдиралась чешуя.

– С икрой? – интересовались, вытягивая шеи, соседи.

– Ага!

– Повезло!

Тушка делилась справедливо: каждому по фрагменту спинки, хвостика, ребрышек, икры. Попадались любители плавничков и голов, их грызли с упоением. В результате от вяленого деликатеса практически ничего не оставалось. «Ах, какой красавицей вобла казалась! Ах, какою крошечной вобла была!» (Окуджава.) Порой в прокуренном до сизой синевы шалмане вдруг веяло острым копченым дымком: это гурманы на спичках или зажигалках жарили плавательный пузырь. Вкус незабываемый! И я с удовольствием вспомнил, что несу в портфеле дар щедрого Мити – две почти полуметровые чехони, налитые янтарным жиром.

В советские времена при входе в заведение, а также в зале на видном месте висели суровые объявления:

Приносить с собой и распивать спиртные напитки строго ЗАПРЕЩАЕТСЯ!

Конечно же, приносили и распивали, но по-тихому, что называется, из-под полы. Официанты, которых называли почему-то «халдеями», это безобразие замечали, усмехались, качали головами, получая потом при расплате за свое снисхождение щедрые чаевые. Порожнюю посуду мы ставили под стол, и это был, как сейчас говорят, «бонус» для бабушек-уборщиц, вроде бы пустяк: емкость из-под водки можно было сдать за 12 копеек, а из-под портвейна за 17, но если учесть, что почти каждая компания, несмотря на запрет, непременно с собой приносила и в обязательном порядке распивала, то за смену скапливались сотни опустошенных бутылок, а это уже солидный привар к скромной зарплате, поэтому я никогда не видел на пивных объявлений: «Требуется уборщица!»

Молодые, жадные, мы выдували обычно по 8–10 кружек на глотку, мочевые пузыри были еще упругие, как новенькие футбольные мячи с надежным ниппелем, и хорошо держали давление. Тот, кто раньше всех вскакивал, чтобы бежать в туалет, по возвращении штрафовался – и заказывал каждому по кружке, поэтому терпели до последнего. Первым у нас обычно срывался с места нежный, как свиная сарделька, Шурин…

Я вошел в пивной сумрак паба. При дверях гостей, как обычно, встречала девушка-распорядительница, одетая в офисный брючный костюм. При моем появлении она оттянула вниз свежайшую маску и осклабилась так, словно именно меня дожидалась весь день. К лацкану был приколот большой бейджик с именем «Оксана». Мне на память пришел советский фильм «Дайте жалобную книгу!» с молодыми Анатолием Кузнецовым, Олегом Борисовым и Ларисой Голубкиной. Там заместитель директора ресторана (его играет Анатолий Папанов) никак не мог приучить своих официанток улыбаться посетителям. Ну не понимали они, кому и зачем это нужно? Главное – усадить, накормить, напоить и обсчитать. Оказалось, работника общепита очень легко приохотить к приветливости, надо лишь создать такую систему, при которой его в любой момент могут выгнать на улицу, как собаку, и жрать вскоре станет нечего. А заступиться некому: парткома нет, а наши нынешние профсоюзы напоминают мне презервативы с усиками, их выпускают и продают, но зачем и какая от них