Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

– Возьмите уж чешское «Старый Прамен», – снисходительно посоветовала тетка.

– А где он? – оторопел я.

– Да вот же… – улыбнулась она, блеснув золотыми коронками.

– Давайте, давайте, давайте! – вскричал я в точности как Бездомный вместе с несчастным Берлиозом на Патриарших, требуя себе теплую абрикосовую воду.

– Могу из холодильника.

– Что-о?! Конечно! Здесь коммунизм, да? – спросил я, рассчитываясь.

– Можно и так сказать… Сами-то откуда?

– А мы из развитого социализма к вам на экскурсию зашли.

– Спасибо, спасибо большое, мы родственников навещали… – Инна потащила меня к выходу. – Болтун – находка для шпиона! Меня же предупредили…

Когда мы покидали «Светлые дали», дежурный на КПП еще раз внимательно на нас посмотрел, отметив в амбарной книге факт нашего убытия с охраняемой территории. На полпути к станции, за поворотом, обнаружилась скамейка, предусмотрительно поставленная, чтобы дачники по дороге от платформы в свой коммунизм могли перевести дух. Но, думаю, лавка чаще всего пустовала: пока мы там сидели, мимо проехали несколько черных «Волг» и автобус с зашторенными окнами.

Я, наслаждаясь, выпил холодного чешского пива с невыразимой горчинкой, ее напитку придает лишь европейский хмель. Но сначала, разумеется, предложил даме. Инна для вида хлебнула и занялась содержимым пакета: кроме палки салями, похожей на дубинку американского полицейского, там были банки уникальных консервов – ветчина, горбуша в собственном соку, печень трески в масле, осетровый балык, а еще – полголовки голландского сыра и дефицитные лимонные дольки в сахаре, года два назад вдруг исчезнувшие из продажи. Но что самое невероятное – килограмм отборной воблы, свежей, прозрачной, жирной.

– Не верю! – взревел я. – Так не бывает!

– Возьми себе! – пожала плечами моя бескорыстная соратница.

– Ты не любишь воблу? – не поверил я.

– У отца почки больные, ему нельзя. Водку можно, а пиво с солью ни под каким видом. Мы с мамой равнодушны, лучше уж селедочка с лучком…

– О-о-о, спаси-ибо! – Я подхватил дарительницу на руки и закружил так, что платье взметнулось, как парашют, приоткрыв курчавую девичью тайну.

– Стой! Прекрати! Что ты творишь! – закричала, покраснев, Инна.

– Прости… – В смущении я поставил ее на землю. – Нечаянно, извини…

– Еще раз так сделаешь…

– Женюсь! – засмеялся я.

– Дурак ты, и уши у тебя холодные! – буркнула она, странно взглянув на меня.

Всю обратную дорогу, надувшись, Стригунья со мной демонстративно не общалась, а я, ловя ноздрями запах вяленого сокровища, страдал от жуткой социальной несправедливости. Никогда потом мне не доводилось испытывать такой классовой ненависти, как в тот день в переполненной пригородной электричке. Позже ни дворцы наших олигархов на Лазурном Берегу, ни их авианосные яхты, ни коллекции яиц Фаберже, ни гаремы из эскортниц, ни рублевские хоромы и пентхаусы с видом на Кремль, ни охота на бедных слонов и беззащитных львов – ничто не будило во мне такого негодования, такого гневного антагонизма, такой испепеляющей зависти, как тот килограмм сухой рыбы из семейства карповых.

Умела же советская власть обидеть простого человека, говоря одно, а делая совсем другое. На том и погорела, хотя хорошего в ней было гораздо больше, чем плохого. Не задумывались, почему никто не обижается на капитализм, почему этот строй вечен? Да потому что он никому и никогда не обещал справедливости. Никогда и никому. А советская власть, простушка, обещала, и за язык ее никто, кроме Маркса с Энгельсом, не тянул…

Но вернемся к вобле. Заначив пару хвостов для отца, остальное я скормил восторженным друзьям в баре на Марксистской, чувствуя себя щедрым богом бескорыстия. В тот день мы хорошо погуляли, даже пели по пути к метро:

В первые минуты

Бог создал институты.

Адам его студентом первым был.

Он ничего не делал,

Ухаживал за Евой,

И Бог его стипендии лишил.

А когда я добрался домой, мама Катя сообщила, что мне звонила какая-то девушка. Это была Мила, она вернулась – и пустое сердце наполнилось жизнью, как весенний скворечник.

60. ДМБ-85

Пришла Лара и поставила передо мной вторую кружку бородинского пива. Первую я опорожнил, закусив кольцами кальмара.

– Спасибо, голубушка! Как там наша рулька?

– Уже скоро… – О на повернулась, чтобы уйти, но остановилась. – А почему вы на меня так странно смотрите? – Я? Разве? Любуюсь… – Чем же?

– Конкретно?

– Да.

– Очень интересная у вас татуировка, сударыня!

– Обычная, сударь.

– Нет, не обычная.

– Чем же она особенная?

– Это ведь, если не ошибаюсь, орнамент Бердслея?

– Да… – у дивилась официантка.

– Могу даже сказать откуда.

– Откуда же?

– Из иллюстраций к «Смерти короля Артура».

– Точно! – Девушка с интересом посмотрела на меня, словно прозрела, как Иоланта после операции. – Надо же… Не скучайте, рулька почти готова. – И ушла, словно бы нехотя.

Шурин, как всегда, «задерживался», это за ним водилось смолоду. Он преподает в лицее рядом с домом, но поседевшая Ленка до сих пор буквально отводит этого полупенса, как маленького, за руку в школу, чтобы он не сорвал первый урок. Повезло Петьке с женой. И хотя мы с ним переписывались все два года моей службы, о том, что он сыграл свадьбу с Ершовой, в которую влюбился еще на картошке, я узнал, только воротясь домой. Тихушник!

Удивительная хрень – время! Сначала оно ползет медленно, как улитка, а потом вдруг прыгает, точно кузнечик с прозрачными крылышками. После приказа министра обороны об увольнении в запас моего призыва я стал наконец «дедом», то есть гражданским, в сущности, человеком, по недоразумению одетым в военную форму. Надо сказать, что гимнастерка, галифе и шинель, выданные мне почти два года назад «в карантине» на Беговой, поизносились, но выглядели прилично, если не считать нескольких заштопанных прорех. А вот пилотка имела вид рабочего органа портовой шлюхи, да и сапоги пришли в кошмарное состояние, и это неудивительно после ежедневных утренних пробежек по периметру плаца, марш-бросков, строевых смотров, отработки чеканного шага, когда под грозные окрики сержанта лупишь по брусчатке подметками так, будто хочешь пробить земную кору.

Но все это не имело значения, так как домой дембеля возвращались в парадных кителях, фуражках и ботинках, надеванных за 24 месяца службы раз двадцать, не более, ведь здесь, в ГСВГ, увольнений практически не бывает. Продав «Селгу» земляку-«лимону» за 70 марок, я разбогател и среди прочего прикупил гвардейский значок, но привинтить его к кителю можно было, только выйдя за ворота части, так как наш полк не гвардейский, а самый обычный.

Последние дни «деды» слонялись по части, изнывая от безделья в ожидании каждый своей «партии»: в Союз нас отправляли группами