Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

по три-четыре человека из каждого подразделения, но списки и время убытия держались в секрете: армия все-таки. Заодно командование сводило счеты с норовистыми бойцами, больше всех портившими кровь начальству: по закону, воин, уволенный в запас, должен покинуть расположение ВЧ не позднее 31 декабря текущего года, времени, чтобы поизмываться над злостными нарушителями дисциплины, навалом.

У меня все было готово к возвращению домой: парадка с надраенными классными значками, дембельский чемодан с подарками – три леопардовых пледа за 15 марок каждый: маме Кате, тете Гале и тете Зое. Инне я вез чудо-ножницы, она же не забывала меня, регулярно писала, даже иногда вкладывала в конверты снимки своих наиболее удачных конкурсных «стриг». Парни на фотках были разные, некоторые просто «аленделоны», не пьющие одеколона. Впрочем, «Наутилус» возник позже. Кто из них несостоявшийся жених, я так и не понял, во всяком случае, никого, напоминающего актера Нилова в фильме «Три плюс два», я не обнаружил.

О заведующем секции «Новоарбатского» гастронома Стригунья в письмах больше не упоминала, а когда я спрашивал, была ли свадьба или хотя бы «пробная брачная ночь», отшучивалась. К этим «манекенам» я испытывал легкую неприязнь, подозревая, что кто-то из них мог проникнуть в курчавую тайну, которую я случайно подсмотрел, кружа Инну, одарившую меня воблой. Однажды, накануне дембеля, я видел сон, как от придорожной скамейки уношу девушку, очень похожую на Абросимову, в лесные чащи, где «зацеловываю до смерти, изминаю, как цвет» по той простой причине, что «пьяному от радости пересуда нет». Бром к тому времени, видимо, перестал действовать на мой молодой организм. Иногда я задумывался: почему, собственно, не смог «перевлюбиться» ни в Марину Резникову, ни в симпатичную парикмахершу, ко мне явно неравнодушную. Ведь не случайно же она спросила меня тогда про трусики… Почему, почему? Да потому что на пике чувства все мы однолюбы, но потом это проходит.

Для отца и друзей у меня были припасены сувенирные пивные кружки и стопки с гербом Берлина. Себе я припас две книги, купленные в гарнизонном киоске, «Кюхлю» Юрия Тынянова и «Кола Брюньона» Ромена Роллана. Первая была прочитана еще в восьмом классе, словесница Марина Анатольевна очень советовала. Я взял тогда ее в школьной библиотеке, пришел в восторг, следя за проказами лицеистов, хотя, конечно, их амурные похождения описаны лишь намеками. Другое дело – у Вересаева! А вот роллановскую вещицу я проглотил уже в армии, она меня сильно возбудила, хотя многого тогда в ней я не понял по молодости. Перечитывал потом не раз – гениальная вещь!

Накануне отправки нам устроили шмон. Интересное зрелище: деды стоят в две шеренги лицом друг к другу, перед каждым на брусчатке лежит открытый дембельский чемодан, а по узкому проходу медленно идут капитан Лекарев и прапорщик Гринь, внимательно осматривая содержимое нашего багажа: вдруг кто-то патроны-трассеры или боевую гранату задумал на память из ГСВГ домой увезти? Задержавшись возле меня, комбат с интересом оглядел мои трофеи, одобрительно кивнул, заметив книги, затем взял в руки дембельский альбом, открыл и прочитал написанные крупными печатными буквами стихи, их прислал накануне нескромный Котомкин:

– Нет, – повторяли в Древней Греции

Гетеры, мрамора белей, –

Ни у кого такой эрекции,

Как у советских дембелей!

Под строчками по моей просьбе Марик Сутин нарисовал гуашью «деда» в брюках-галифе, распираемых восставшей плотью с такой силой, что пуговицы, сорвавшись с ширинки, летят, как пули, в грудасто-губастую фифу, изображенную рядышком. Холостой комбат покраснел, нахмурился, и хотя альбом мне вернул, стало ясно: художнику, отслужившему только год, влетит. Сутин, числившийся писарем, пристроился оформителем в клубе. На срочную службу он загремел, когда его отчислили из Суриковки за пьянство, домогательства натурщиц и злобные карикатуры на преподавателей, включая ректора Бондаренко, академика живописи. В армии Марик тоже не просыхал, пиво и шнапс у него не переводились: за композицию гуашью или пером в альбоме он брал 15 марок, а за разрисованную по грунтовке крышку чемодана – 25. У него даже прапора до получки деньги занимали.

Застукать Сутина за халтурой или распитием спиртного никто не мог, так как вход в мастерскую был строго запрещен. Он писал маслом по холсту портреты отцов-командиров с боевыми подругами и наплел им: если кто-то сглазит неоконченную работу, полного сходства достичь не удастся. Так считали все художники, включая Репина. Даже замполит Чалов принял эту лабуду всерьез: военные – л юди суеверные, такая у них профессия – Родину защищать.

Во время досмотра ни у кого ничего лишнего не нашли, и нас отпустили с миром – томиться ожиданием. Мы развлекались тем, что швыряли камни в крыс, которые, обуянные майской похотью, вылезли из нор и, попискивая, бегали друг за другом. Если кто-то попадал в цель, грызун, взвизгнув от неожиданности, подпрыгивал на полметра, а потом внимательно смотрел на обидчика, словно запоминая для будущей мести, и только потом возвращался в брачный хоровод. Замполит Чалов, проходя мимо, остановился и заметил:

– Вы бы так на полигоне стреляли! Ригин, пошли, есть дембельская работка для тебя! – Майор относился ко мне с пониманием и нередко звал, чтобы ликвидировать грамматические ошибки в отчетах и рапортах, не давая только править словосочетание «согласно приказа».

Он повел меня в гарнизонную библиотеку, где Вера Михайловна, уже беременная, разбирала новые поступления – несколько больших коробок, набитых книгами. Как-то я рылся, выискивая на полках что-то интересное – с красить тягомотину последних недель службы, а она, грустная, подурневшая, сидела за своим столом, склонившись над книгой, потом отлучилась. Я заинтересовался, что же такое читает библиотекарша. Оказалось, «Все люди – враги» Олдингтона, но самое удивительное: страницы были заложены фоткой комбата Попова, убитого под Кандагаром.

В клубе, похожем на замок, пахло старым реквизитом. Работа там кипела. Вера Михайловна вносила имя автора и название в опись фонда, штамповала контрольные страницы, ставила инвентарные номера, заполняла формуляры, клеила бумажные кармашки на тыльную сторону переплета, а дочка Чалова, длинноногая десятиклассница с шалыми глазами, рассовывала поступления по полкам, ориентируясь на картонки с буквами от «А» до «Я».

– Вот привел вам помощника! – объявил замполит. – Боец знающий, хоть и недоученный. Лизка, смотри – не обижай дембеля, ему скоро домой!

– Очень нужно, – ответила акселератка свысока: стеллажи уходили под самый потолок, и она стояла на стремянке.

Сняв парадный китель, отстегнув галстук и засучив рукава, я занялся делом – отбирал уже зарегистрированные книги авторов на какую-то одну букву, например на «А»: Абрамов, Абай, Аксаков, Амаду, Амлинский, Ананьев, Андреев, Апдайк, Ардаматский, Асадов, Астафьев, – и подавал