Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

Лизе. Ее стройные, покрытые светлыми волосками голени были как раз на уровне моего лица. Пару раз прицельный майский сквозняк вздымал коротенькое платьице, открывая белые трусики, отчего у меня перехватывало дыхание. Она это видела, наслаждаясь своей неотразимостью, потом свысока погладила меня по голове:

– У тебя хорошие волосы. Девушка дома есть?

– Нет, – сознался я.

– Тогда оставайся! – засмеялась школьница. – Многого не обещаю, но скучно не будет! – И спрыгнула со стремянки прямо мне на руки под неодобрительные взгляды Веры Михайловны, хорошо знавшей, чем заканчиваются такие вот вольности.

Потом они ушли пить чай, а меня оставили на хозяйстве – разбирать и складывать поступления в стопки по алфавиту для дальнейшей обработки. Доставая книги со дна коробки, я вдруг застыл, не веря своему счастью, как старатель, нашедший самородок величиной с кулак. То был серенький томик из Малой серии «Библиотека поэта», на корешке в зеленом квадрате золотом оттиснуто: Анна Ахматова. Молниеносным движением я сунул сокровище под рубашку, но потом сообразил, что совершаю кражу и ее точно обнаружат, когда будут сверяться со списком бибколлектора. Я заколебался, но в этот момент в помещение влетел прапорщик Гринь и заорал:

– Ригин, совсем рехнулся! Без тебя партию не отправляют! Бего-ом в строй на перекличку, распротак твою так!

До Франкфурта-на-Одере ехали в крытых «КРАЗах» по ухоженным немецким банам, проложенным еще при Гитлере, и орали во все горло песни:

Уезжают в родные края

Дембеля, дембеля, дембеля,

И куда ни взгляни, В эти майские дни

Всюду пьяные бродят они.

Несмотря на шмоны, ребята из батальона химзащиты пронесли в кузов две «глобусовки» и двадцатилитровую канистру с пивом. Потом на Ту-154 за полтора часа мы долетели до столицы Белоруссии, а оттуда по дорожному аттестату плацкартом до Москвы всего одна ночь. С Минского вокзала я позвонил домой по междугороднему автомату, съедавшему каждые полминуты пятнадцать копеек, но деньги на кармане имелись: в последние месяцы мама Катя вкладывала в конверты по рублю, завернув купюру в черную копирку, чтобы нельзя было обнаружить на просвет. Она страшно обрадовалась, узнав мой голос, так как я обещал вернуться во второй половине мая, а нас отпустили сразу после Дня Победы. Услышав, что завтра утром я буду уже дома, она разохалась, мол, не успеет приготовить праздничный обед.

Потом я дозвонился до Шурина и попросил оповестить всех наших, особенно Котомкина. Он все два года в письмах сообщал о своих приключениях в мире Большого Секса и клятвенно обещал мне, как честно исполнившему долг перед Родиной, уступить одну из своих постельных сообщниц, она якобы утомила его ненасытностью, мне же с голодухи будет в самый раз, а также сулил познакомить с двумя лихими вокалистками, про которых сочинил такой стишок:

– Как в субботу погуляли?

– Пили, пели песенки,

Отымели на рояле

Двух чувих из Гнесинки.

Затарившись в столице советской Белоруссии «Зубровкой» и лидским пивом, мы почти до утра гудели с ребятами, служившими в Потсдаме в комендантской роте. Под градусом они весело рассказывали о своих рейдах по тамошним гаштетам и бесчисленных победах над уступчивыми немками и скучливыми прапорщицами. Врали, наверное, хотя кто знает… Дембеля время от времени по очереди отлучались в служебное купе – докупить стремительно закончившийся алкоголь – и там задерживались.

Выйдя в Москве на платформу, я сначала потерялся в толпе пассажиров и встречающих, но народ постепенно схлынул, рассосался, уехали недовольные носильщики с пустыми тележками, а последними ушли, поддерживая друг друга, мои попутчики из Потсдама. На прощанье они долго обнимали и целовали неюную, но бодрую проводницу со статями неолитической Венеры.

61. Белорусский вокзал

– Ваша рулька!

– О!

Лара осторожно поставила на середину стола деревянную плошку, на ней скворчала, пузырясь жиром, истомленная в духовке свиная нога, обложенная кольцами фиолетового лука, тонко нарезанными полосками хрена и тушеной капустой с тмином. В фаянсовой мисочке желтела сладкая баварская горчица. Словно призыв к немедленному поеданию, в мясо были воткнуты зубчатый нож и вилка, оба прибора с деревянными ручками.

– Приятного аппетита! Еще пива?

– Пожалуй…

– Снова бородинское?

– Нет, давайте-ка под рульку пшеничное нефильтрованное!

– А я вас узнала, Всеволод Иванович, – у лыбнулась гордая официантка, и ее взгляд потеплел. – Вы с «АРТ-канала». Ведь так?

– Вы нас смотрите? – с легка удивился я, не сомневаясь, что Лара проверила свою догадку, зайдя на наш сайт.

Там есть снимки и биографии говорящих голов, включая подробности их семейной жизни, чтобы простодушные зрители не думали, будто ведущие – это голографические фантомы, размножающиеся корпускулярно-волновым способом. Значит, теперь она знает, что я полупенс, женат, имею дочь и внуков. Жаль: холостое состояние обеспечивает мужчине в глазах намеченной дамы по меньшей мере десятилетнюю скидку.

– Смотрю, если есть время. Я же филолог по образованию.

– Ах, вот оно как! И что вы заканчивали, дитя мое?

– Самарский университет. Диплом писала по Уайльду и раннему Шоу. «Иронизм как доминанта идеостиля в контексте трендов викторианского дискурса».

– Мудрено! Моя называлась попроще: «Блок и эсеры». На Бердслея через Уайльда вышли?

– Да, пожалуй.

– А здесь что делаете?

– Работаю.

– Почему?

– А вы думаете, Всеволод Иванович, в Москве острая нехватка филологов с провинциальными дипломами? – в сердцах ответила она, повернулась и пошла прочь своей фирменной походкой «Nevermore!», однако уже не такой суровой, как прежде.

На кого-то же она похожа? Давай, память, колись! Не колется…

О старость, старость, прикидывающаяся зрелостью! Мне стало горько, что я никогда не узнаю, куда ведет, нырнув под блузку, и где заканчивается на теле самарской филологини орнамент греховодника Обри, интересовавшегося, как и Оскар, больше юношами. Старость – э то когда охмуряешь женщину для тонуса, не помышляя затащить ее в постель. Так, вероятно, патологоанатом, уйдя на пенсию и сидя на лавочке в скверике, мысленно препарирует прохожих, наиболее интересных с точки зрения практической медицины.

И вдруг я сообразил, кого напоминает мне занятная официантка. Ну конечно же ту самую рыжую стерву, за кем я сегодня во сне гонялся по неведомому лабиринту, похожему на убитую коммунальную квартиру, – и не поймал…

…Платформа опустела, но ни Котомкина, ни Шурина, ни Свинока я, оглядевшись, не увидел, зато заметил девушку в черных брюках клеш, серой вельветовой куртке и лихо заломленном дамском кепи цвета маренго. Стильно! Как из журнала «Польская мода»…Она стояла ко мне спиной, на которую вполне можно было повесить табличку: «По поводу знакомства настоятельная просьба не беспокоить!» Когда недотрога повернулась, я с удивлением узнал Инну. Стригунья, завидев меня, улыбнулась, быстро подошла,