Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

– Не понял? – у дивился я.

– Надо заправиться. На «Полежаевской» зальем бак и ляжем на курс. Там у меня друг работает. Пока ты, зёма, служил, в Москве стало столько транспорта – не протолкаешься. В пробках по сорок минут приходится стоять. А за бензином очереди…

Мне всегда казалось странным, что эта шумная, загазованная трасса с маячащими на горизонте дымными трубами ведет к тишайшему Серебряному бору с его соснами, дачами, аллеями, затонами и песчаными отмелями. Вот тут-то я и заметил перемены на Хорошевке, где прежде часто бывал у Шурина на улице Розанова. Желтые немецкие домики, двухэтажные, с колоннами, балкончиками и палисадами, стоявшие справа вдоль дороги, исчезли без следа. А на их месте царил созидательный хаос: экскаваторы рыли котлованы, «КАМАЗы» увозили грунт, краны тащили поддоны с кирпичом, ухал, забивая сваи, механический молот, но и он не в силах был заглушить трудовую матерщину, доносившуюся в открытые окна такси, а без нее на Руси не делается ни одно доброе дело. Город обновлялся, пожирая сам себя.

Заправившись, мы легли на курс.

– Похуде-е-ел! – запричитала, увидав меня на пороге, мама Катя.

– Возмужал! – хлопнул по плечу отец. – А почему не сержант?

– Лычки в военторг не завезли, – отшутился я.

– Не разувайся, Инночка, – разрешила мать, увидев, что Стригунья хочет снять туфли.

Родная квартира, которую я не видел два года, показалась мне почти незнакомой, хотя в армии, особенно в первое время, я мысленно бродил по нашим комнатам, перебирал в мечтах свои книги, еще немногочисленные в ту пору, даже гладил полировку мебели… И запах дома тоже был теперь каким-то незнакомым, медицинским. Видно, я привык к казарме, пропитанной молодым потом, духом портянок, обернутых на просушку вокруг голенищ, и гарью от прессованного немецкого угля. Оказалось, отцу, рвавшему нервы в своем «ящике», прописали успокоительные капли Зеленина. В моей комнате я обнаружил новый серый палас, а на кухне красовался белейший холодильник «ЗИЛ», на него предки встали в очередь накануне моего призыва.

– Сынок, вернулся! – всплакнула, обнимая меня, мама

Катя. – Я все боялась, что тебя в Афганистан ушлют…

– Туда только добровольцев отправляют, – пробормотал я, вздрогнув от обидного слова «сынок»: в армии так с пренебрежением кличут салаг: «Эй, ты, сынок, сюда иди! Сюда, говорю, сыняра!»

– Как там у немчуры с выпивкой и закуской? – с просил отец, глядя на меня повлажневшими глазами.

– Пиво отличное, шнапс так себе. Колбасы в магазинах навалом – с ортов двадцать. Даже кровяная есть.

– Странно… Или у них не социализм? Ну да ладно – пошли закусим чем бог послал. Пора, сынок, к истокам возвращаться.

– Мальчики, девочки, мыть руки!

Стол был накрыт с новогодним размахом: салаты – из печени трески и оливье, тамбовский окорок со слезой, сыр «Виола», шпроты в банке, треска под маринадом, селедочка с луком, яйца под майонезом, маринованные корнишоны и мои любимые некогда соленые помидоры… Была даже красная икра, экономно намазанная на белый хлеб с маслом. Видно, предки готовились загодя, откладывая из праздничных заказов.

– А это еще что такое? – Я взял в руки бутылку водки с незнакомой зеленой этикеткой.

– А это, сынок, «андроповка». Ну, за встречу!

Мы выпили.

– А чего ж помидорчиком не закусываешь? – удивилась мать.

– Расскажу потом. А когда она появились – «андроповка»?

– Тебя в мае забрали, а она, родимая, как раз к сентябрю поспела, дешевенькая, подарок трудящимся. Сначала ее «первоклассницей» прозвали, а потом в честь Юрия Владимировича стали величать, царствие ему небесное!

– Тогда уж «либермановка», – ухмыльнулся Шурин.

– С какой стати? – набычился отец.

– А с той, что на самом деле звали его Григорий Вэлвович Либерман, а если по матери, то Флекенштейн.

– Не позволю! – побагровел батя. – Ты еще мне скажи, сопляк, что и Ленин – еврей!

По Петькиному лицу я понял: Владимир Ильич тоже не без греха, о чем мой друг готов сейчас же, не щадя старшего поколения, в подробностях рассказать. Надо было спасать застолье.

– Подарки! Подарки! – воскликнул я, чтобы разрядить обстановку, метнулся к чемодану и, как тореадор плащом, взмахнул немецким пледом.

– Леопардовый… – ахнула мама Катя.

– А то! Но это еще не все! Вам… – Я протянул, примиряя спорщиков, отцу и Шурину по сувенирной кружке с берлинским медведем.

– А что это они там к нашему Топтыгину примазываются? – у дивился фатер, тут же наполняя емкость припасенным жигулевским.

– Так это же наши, славянские земли… – заявил Петька и пустился в подробные объяснения, что до Одера и по всему Балтийскому побережью жили наши соплеменники, которых коварные и жестокие тевтоны постепенно истребили или вытеснили, но названия остались: Лейпциг – Липень,

Росток – Ростов… – Ишь ты…

А я с интересом посмотрел на Инну, выдерживая паузу. Она сидела, глядя в тарелку, изнывая от скромности, и явно не ожидала сюрприза.

– А теперь последний номер нашей сегодняшней программы – ножницы парикмахерские, профессиональные, из крупповской стали! Не обрежьтесь, фройляйн!

– Что?! Не может быть! Настоящий «Мерц»!!! О, спасибо! Девчонки в обморок упадут, когда увидят! – О на страстно поцеловала меня в щеку. – Где ты взял?

– Места надо знать!

Родители переглянулись, а по тому, как мама Катя подкладывала Инне разные домашние вкусности и деликатесы из майского праздничного заказа, поглядывая на меня со значением, стало ясно: предки уверены, что она моя девушка, выдержавшая испытание двухлетней разлукой, а это ли не повод для бракосочетания. Мать ждала отца из армии три с половиной года: дембель задержали почти на шесть месяцев. Я бы застрелился…

Вскоре Стригунья засобиралась на работу, я пошел провожать, вызвал лифт, а он все не шел.

– Спасибо за инструмент! – еще раз поблагодарила Инна.

– Не за что.

– Звони, если будет скучно!

– Обязательно, – ответил я, уверенный, что мы теперь не увидимся, пока у меня не отрастут волосы.

Наконец с лязгом открылись двери лифта, и она, дежурно чмокнув меня, уехала вниз, в свою, неведомую жизнь, в свою «Чародейку» с богатенькими клиентами, отстегивающими за две срезанные волосинки немалые деньги, к своим смазливым «манекенам», один из которых чуть не стал ее мужем… Вскоре засобирался домой и Шурин.

– Ты-то куда? – возмутился я.

– Не могу, Ленке скоро рожать, ей нельзя нервничать… – А ты где теперь живешь?

– На Сивцевом Вражке.

– Ого! У жены?

– Ага! В примаках.

– Не обижают?

– Наоборот!

Когда мы остались в семейном кругу, отец налил нам еще по стопке «андроповки», а маме Кате сладкого узбекского вина «Ширин», и мы выпили за мое возвращение домой.

– А чего своими любимыми помидорами не закусываешь? – у дивился