Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

осмотрела с ног до головы, оценила гвардейский значок на груди, ефрейторскую «соплю», а также чемоданчик с красивой надписью «ДМБ-85» и силуэтом взлетающего самолета, мастерски изображенного нетрезвым Сутиным.

– Ого! Ну, с возвращением, защитник! – Она положила на мои погоны тонкие пальцы, словно прибавила мне лычек, и чмокнула в щеку.

– А ты-то откуда взялась? – у дивился я, учуяв знакомый запах ее духов.

– Екатерина Ильинична позвонила, попросила встретить.

– А-а-а… Ну, тогда привет! – Я полез целоваться всерьез.

– Погоди, погоди, – оттолкнула она, – дай-ка я на тебя посмотрю!

Инна сняла с меня дембельскую фуражку с тульей выгнутой, как у фашиста с карикатуры Кукрыниксов, оценила мою короткую стрижку со смешным чубчиком и вздохнула:

– М-да… месяца через полтора, не раньше. Ладно, подождем, два года ждали…

– Так ты замужем или нет? – Я схватил ее правую руку, но кольца на безымянном пальце не нашел.

– Нет.

– Почему?

– Как-то само собой рассосалось.

– Он, видно, не выдержал испытания пробной ночью? – ревниво предположил я. – Теперь это называется: не сошлись характерами. У древних славян был обычай: если жених оказывался не на высоте, невеста наутро подавала ему пиво в кружке с отломанной ручкой – и марьяж отменялся.

– А если невеста оказывалась порченой, – засмеялась Стригунья, – то жених подавал ее отцу пиво в дырявой кружке, и тот забирал дочь домой.

– Точно! Откуда знаешь?

– Сам же мне рассказывал. Забыл?

– Забыл.

– Дурак ты, и язык без костей. Какая еще пробная ночь?

Просто он мне надоел и уехал… – Так надоел или уехал?

– Какая теперь разница? А кого мы ждем?

– Кота, Шурина, Свинока… Дон вряд ли придет.

Мы вышли на вокзальную площадь. Тут за два года ничего не изменилось. На макушке Горького по обыкновению устроился сизарь, он был такого же цвета, как и памятник, поэтому в детстве я ошибочно думал, будто голубь тоже сделан из металла и нарочно посажен на голову Алексея Максимовича, так как великий пролетарский писатель страстно боролся за мир во всем мире.

И тут к нам подскочил запыхавшийся Шурин: оказывается, он встречал меня на другой платформе.

– Здравствуй, Сева! С возвращением! – воскликнул Петька и бросился мне на шею явно для того, чтобы шепнуть на ухо: – Ты уже знаешь, что Горбачев – еврей?

– Вроде не похож.

– Специально такого подобрали. Андропов был вылитый Шмуль – сделали выводы. А настоящее имя-отчество Раисы Максимовны – Руфь Менахемовна.

– Иди ты! – не поверил я.

– Точно!

– Ну что – д омой? Екатерина Ильинична велела: нигде не задерживаться, сразу к столу, – заторопилась Инна. – Она баранью ногу запекла.

– Хорошо бы пивка для рывка, – возмечтал я. – Всю ночь гудели. Во рту жуткий сушняк.

– Ты меня недооцениваешь. – Однокурсник достал из портфеля бутылку жигулевского, поддев пробку обручальным кольцом, открыл с шипением и протянул мне.

– Фройляйн, пару глотков не желаете? – галантно предложил я парикмахерше.

– Предпочитаю по утрам шампанское! – отказалась она.

– Ну, как знаешь… – После немецкого «Хелля» отечественное пиво показалось редкой кислятиной. – А когда ты успел жениться? – отдышавшись, спросил я друга.

– Сразу после диплома.

– На Ершовой?

– Конечно!

– А чего так долго собирались? Вы же со стройотряда ручка в ручку ходили. Знаешь анекдот про три этапа отношений?

– Нет.

– Ручка в ручке. Штучка в ручке. Штучка в штучке.

– Молодые люди, а нельзя ли без пошлости? – порозовела Инна.

– Иншульдиген битте, фройляйн! Ну, и чего долго резину тянули, комрад?

– Раньше Елене предки не разрешали.

– И ты терпел до диплома?

– На глупые вопросы не отвечаю.

– А чего не написал мне про свадьбу, Штирлиц?

– Боялся разбудить в тебе нездоровые эротические фантазии.

– А вот Кот не боялся! – заметил я и прочитал, косясь на Стригунью, самое невинное из того, что он присылал мне в армию:

Сырой прохладой веяло от Плёса,

Трава тяжелой стала от росы.

Ты задавала вечные вопросы,

А я пытался снять с тебя трусы…

– Фи! Мальчики, мы будем болтать о несбыточном или уже поедем? Мне в два часа на смену заступать.

– Что ж ты молчала, труженица наша? Берем такси!

– Ага, так они тебя возле вокзала и ждут, – усмехнулась Инна. – Вы мне только не мешайте, а то час будем тачку ловить.

Стригунья сняла кепи, распустила хвостик, тряхнула головой, словно сбрасывая с себя неприступность, и прошла, загадочно покачивая бедрами, вдоль майонезного цвета «Волг» с шашечками на боках. У всех под лобовым стеклом виднелась трафаретная надпись на солнцезащитном козырьке: «В парк». Но буквально тут же из одной машины выскочил молодой шофер.

– Девушка, садитесь! – пригласил он, даже не спросив адрес.

Не успела Абросимова устроиться рядом с водителем, как мы с Шурином, подражая киношным оперативникам из фильма «Ошибка резидента», с двух дверей молниеносно оккупировали заднее сиденье:

– Следуйте куда скажем, не задавайте лишних вопросов, и вам ничего не будет! – прохрипел я. – У меня в чемодане боевая граната.

– Он говорит правду! – подтвердил Шурин. – Я видел. А еще он контуженный и за себя не отвечает.

– Дембель, что ли? – засмеялся парень за баранкой.

– ДМБ-85!

– А я ДМБ-83. Где служил?

– В ГСВГ. Дальгов.

– Эберсвальде. Казенным табачком, случайно, не богат?

– Есть «Охотничьи».

– Да ты что! Как же я по ним скучаю! Угостишь?

– Бери всю пачку!

– Вот спасибо! Куда едем, террористы?

– В Орехово-Кокосово.

62. Сынок вернулся!

Мы свернули на Большую Грузинскую. За два года здесь тоже ничего не изменилось. Мимо промелькнул стихийный рыночек, милиция его регулярно разгоняет, а он возрождается снова и снова, как феникс из пепла, потому что частная инициатива неистребима, и даже могучая советская власть обломала об нее зубы. О, мы все в ту пору были рыночниками, и только со временем стало ясно, что от одинцовской старушки, продающей у Белорусского вокзала с ящика пучки ранней редиски, до пузатого олигарха с нерусской фамилией, загоняющего наш оборонный завод западным супостатам, дистанция меньше воробьиного скока.

– А что так поехал? – с просил я водителя.

– Брестскую перерыли. Через Шмидтовский по набережным рванем.

Возле Хлебозавода через открытые стекла повеяло запахом свежей выпечки, и сразу захотелось есть. Мы свернули на мост. Справа до самого горизонта, ветвясь и поблескивая, расползались бесчисленные рельсы, словно из Москвы началась массовая миграция стальных змей. Слева, за оградой среди стволов, овеянных первой листвой, виднелись кресты и памятники Ваганьковского кладбища, обычно скрытые густыми кронами.

Основной поток машин устремился дальше по Беговой к Савеловскому вокзалу, мы же свернули направо и поравнялись с «Березкой» – окна, чтобы не травмировать советского покупателя, были закрыты шторами.

– Там духи покупала?

– Там… – неохотно отозвалась Стригунья.

Мы нырнули под