Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

Мы в очередной раз разругались с Парфеновой, я выдерживал характер, лишь позже догадавшись, что коварная Мила нарочно доводила до ссоры всякую пустяшную размолвку, чтобы на какое-то время избавиться от меня, исчезнуть. Зачем? Потом стало ясно: она, если воспользоваться изысканным эвфемизмом Кота, «жила на два фаллоса», продолжая тайно встречаться со своим тренером.

Смутно чуя измену, я изнемогал от подозрений, страдал, не мог сосредоточиться на учебе, хотя в моем распоряжении были конспекты дотошного Шуринова и прилежной Ленки Ершовой: тетрадки отксерил в секретном НИИ у своей очередной пассии-программистки неутомимый Котомкин. Мучительные отношения с Милой уже сказались на моей успеваемости, с пятерок и четверок к концу третьего курса я съехал на тройки, да и те мне натягивали за былые успехи. Профессор Богохульский, занеся авторучку над моей зачеткой, так и сказал:

– Не узнаю Григория Грязнова! Куда ты, удаль прежняя, девалась? «Уд» пишем, «неуд» в уме. Очнитесь, Сева!

Отложив странички ксерокса, я с тоской смотрел в окно на пыльные тополя. В дворовой песочнице мальчик с девочкой шумно дрались за островерхий сыпучий замок, не подозревая, что невольно предвосхищают свою будущую взрослую жизнь, прежде всего семейную…

И в этот момент позвонила Стригунья. Она собралась за город и звала меня с собой, но честно призналась, что едет не отдыхать, а работать. Оказалось, знакомая парикмахерша заболела и попросила подменить. Подружка в свободные дни моталась к клиентам на дом по вызову, такие услуги были и при советской власти, но их оказывали втихаря, хотя все, кому надо, об этом знали: сарафанное радио.

– Там есть вода? – с просил я, изнывая от жары, одиночества и отвращения к знаниям.

– Валька сказала – роскошный пруд.

– Поехали!

– Паспорт захвати!

– В загс, что ли, по пути заскочим? – горько пошутил я.

– Размечтался!

На электричке с Казанского вокзала мы добрались до станции Отдых. Полуденное солнце жгло напалмом, кузнечики в лиловых зарослях иван-чая верещали, как буйнопомешанные, многолетние лужи высохли, обнажив растрескавшееся дно с мумифицированными головастиками. От платформы минут пятнадцать мы шли по дороге, чувствуя, как подошвы липнут к раскаленному асфальту, и наконец уперлись в шлагбаум КПП. Сбоку на высоком заборе красовалась небольшая табличка: «Пансионат “Светлые дали”». На фамилию «Абросимова» были заказаны два пропуска. Дежурный в форме с голубыми петлицами проверил наши паспорта, профессионально сличив снимки с потными оригиналами, и записал наши данные в толстую амбарную книгу.

– Проходите!

Мы очутились в поселке, застроенном одинаковыми дощатыми домиками в два этажа с верандами. Дачи были не новые, но содержались в образцовом порядке, нигде я не заметил облупившейся краски, почерневшего шифера или выломанной из забора штакетины. На всех фронтонах белели трафаретные номера. На каждом участке имелись стандартная круглая беседка и непременный скворечник на длинном шесте. Публика тут обитала солидная, ухоженная, одетая по-курортному, а не по-огородному, как в скромных садовых товариществах. Местные, здороваясь, смотрели на нас с интересом: чужаки, видно, за шлагбаум проникали нечасто. Адрес, написанный на бумажке (Фрунзе, стр. 46), мы отыскали не сразу, поплутав по улицам Красина, Володарского, Кржижановского, Горького, Маяковского…

– Кто такая Лара Цеткин? – спросила Инна. – Имя вроде знакомое…

– Немецкая коммунистка. Она праздник Восьмое марта придумала.

– А-а-а… Молодец тетка!

У стандартной калитки Инну с нетерпением дожидалась целая семья – родители и двое вихрастых пацанов. Им, оказывается, позвонили с КПП и предупредили: гости на территории.

– А я уже хотел вас в розыск объявлять, – мрачно пошутил хозяин – редковолосый пузан с глазами доброго прокурора.

– Краска у меня своя! – предупредила жена, белолицая дама с выщипанными бровями и прической цвета седеющей гиены.

– Мне «крысиный хвостик»! – потребовал младший сын.

– А мне – « Квифф»! – объявил старший.

– Вам знакомы такие фасоны, девушка? Валя вас хорошо рекомендовала, – с подозрением спросила прокурорша.

– Конечно, конечно, – кивнула Инна. – Где будем работать?

– Лучше на веранде. А ваш молодой человек может отдохнуть в беседке. Кстати, кто вас стриг, юноша?

– Она! – Я показал пальцем на Абросимову.

– Неплохо, неплохо…

– Он лучше прогуляется, – ответила Инна, повернулась ко мне и шепнула, забирая из моих рук свой чемоданчик: – Тут надолго. Иди купайся, я тебя потом найду.

По-гусарски кивнув хозяевам, я отправился искать пруд. По дороге мне то и дело попадались дачники с трехъярусными алюминиевыми судками в руках. У нас в пионерском лагере в таких доставляли обед из пищеблока в изолятор: в нижней кастрюльке – первое, суп, в средней – второе, скажем, котлеты с пюре, а в верхней – третье, компот или кисель. Питание несли из новенького павильона с вывеской «Кухня-столовая».

Я почувствовал урчание в животе и, побренчав серебром в кармане, решил тоже подкрепиться. В помещении, прохладном благодаря двум мощным вентиляторам под потолком, обедали за столиками обычные советские граждане, а несколько человек с судками стояли в очереди к раздаточной. Но кассы не было в помине, никто не расплачивался рублями, все отдавали бумажные квадратики с синими печатями. Повариха, одетая в хирургически белый халат и накрахмаленную докторскую шапочку, нанизывала талоны, как чеки в магазине, на тонкий стальной штырь.

«Вот так в блокадном Ленинграде можно было околеть с голода, если потерял карточки на хлеб…» – вздохнул я и покинул пищеблок ни с чем.

А вот и пруд, большой, ухоженный: пляж, посыпанный песком, детское мелководье, окаймленное желтыми буйками. На трехметровой вышке сидел мускулистый спасатель с биноклем, а меж склоненных ив виднелся красный крест медпункта. Противоположный берег зарос рогозом, там с мостков удили рыбу. Слева на спортплощадках играли в волейбол и бадминтон, чуть дальше вокруг теннисных столов метались люди с ракетками для пинг-понга, и веселое цоканье целлулоидных шариков летело над бликующей водой. По аккуратным аллеям вокруг пруда прогуливались деды в соломенных шляпах и полосатых пижамах, как в довоенных фильмах. На тех, кто помоложе, были фирменные шорты, импортные майки с «микки маусами» и затейливыми английскими надписями. Кадры из «Ну, погоди!» тут явно не пользовались спросом, хотя такие футболки с Волком и Зайцем уже появились у нас в продаже и расхватывались вмиг.

Я разделся и пошел купаться. Народа на пляже было немного: во-первых, настало самое пекло, а во-вторых, воду, которая всегда под боком, не ценят подобно тому, как мужья пренебрегают своими милыми, теплыми женами, еженощно доступными и, значит, не очень-то интересными.

…Появилась Лара, поставив передо мной пенную кружку и сухарики:

– Пожалуйста!

– Спасибо!

Я жадно хлебнул темного пива, сделав, как водится, сначала большой глоток, оно оправдывало свое название, имело привкус бородинского хлеба, точнее, кориандра.