Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

Между делом Инна сообщила, что муж Гавриловой вернулся в СССР (его обменяли на американского резидента), но вскоре легендарный нелегал развелся с верной соратницей – нашел себе молодую переводчицу, однако героическая женщина даже бровью не повела, только стала красить волосы.

Читая все это, я почему-то испытывал саднящее чувство ревности к «преемнику», хотя нас с Инной ничего не связывало, кроме трудовой дружбы, взаимовыгодных парикмахерских конкурсов и пары неловких эпизодов, вроде того, что случился в «Светлых далях». Но меня все-таки задело, как она легко нашла мне замену. Я холодно ответил, что рад за нее, и посоветовал сходить с новым другом в «Ленком» на спектакль «Красные кони на синей траве», про него взахлеб писала «Комсомольская правда».

Дослуживая последние полгода, я, как водится, оборзел и нередко срывался с однопризывниками в самоволку – до ближайшего гаштета, а это недалеко, метров триста от КПП. Наружу мы вылезали через замаскированный пролом в бетонном заборе и, озираясь, мелкими перебежками добирались до заветной цели: очень уж хотелось отменного немецкого пива с прицепом.

Полковым азиатам, а их у нас набиралось полбатареи, жить было проще: им религия категорически запрещает пить алкоголь, но они балдели от другого. Я поначалу удивлялся, как много писем получает каждый «чучмек» почти ежедневно. Они объясняли, мол, у них полкишлака родни, да и расходов никаких: написал в квадратике для марки «С/А», а там, где нужен адрес, нацарапал «в/ч п/п 47573» и смело бросай в ящик – дойдет! Так вот, им сердобольные земляки насыпали в конверты мелко перетертую коноплю. Со стороны, если знать меру, ничего не заметно: ну сел чернявый боец на корточки и закурил – имеет право. Но если присмотреться: глаза-то, как у бухого…

Однако у нас, у славян, другие свычаи-обычаи: мы, прокравшись, влетали в пустой гаштет: немцы допоздна сидят только в пятницу и субботу – в будние дни они очень рано встают и начинают работать. Орднунг!

– О, драй камераден! – у видев нас на пороге, восклицал хозяин. – Гут абенд!

– Гут, гут… Драй гросе бир! Драй дупель шнапс. Шнель! – командовал я, благо учил в школе немецкий.

– Яволь! Мит притцеп?

– Натюрлих!

– Цвай хель унд айн дункель! – Люблю, грешный, темное.

Хозяин быстро наливал три двойные порции водки, а потом долго цедил пиво с обильной, плотной пеной.

– Шнель, шнель, геноссе! – торопил я.

– Их ферштее. Айн момент, майне херрен! – хитро улыбался немчура.

Наконец мы опрокидывали стопки, быстро запивали шнапс отличным биром, бросали на прилавок алюминиевые гэдээровские монеты. Стоило это, кстати, совсем недорого: большая кружка – 30 пфеннигов, дупель шнапса вдвое дороже. Я как ефрейтор получал 18 марок в месяц, сержанты почти вдвое больше, а рядовой – 1 5.

Выпив, мы стремительно покидали гаштет, наверняка зная, что едва за нами закроется дверь, хозяин тут же наберет номер комендатуры и доложит, что от него только-только вышли три «совьетише зольдатен», и сделает это не из подлости, а потому что так приказано оккупационными войсками: немцы – народ исполнительный. Орднунг!

Но пока принимали сигнал и высылали наряд, мы успевали нырнуть в пролом, добраться до казармы, где верный дневальный без звука пропускал нас к койкам. Когда появлялся с обходом дежурный офицер и шарил по ярусам лучом фонарика, мы уже лежали на своих местах, стараясь дышать в подушку, и были счастливы, если не считать того, что алкоголь будит половую мечтательность.

Конечно, можно усмирить навязчивое желание и в казарменных условиях, но это будет явно не «АНО», а что-то вроде нынешней самозанятости, и уж разумеется не полноценное «ООО»!

Инна между тем писала, что «Нилов» в нее по уши влюбился и настойчиво зовет замуж, спрашивала моего совета: вроде бы пора, уже 23 годика. Я запросил подробности о соискателе. Выяснилось: ему 30 лет, обходительный, интеллигентный, не пристает, хорошо зарабатывает, делает дорогие подарки, имеет двухкомнатную квартиру в Крылатском и дачу в Жаворонках… Но что-то все-таки смущает: например, он пугается ночных телефонных звонков, на железной двери четыре замка, в доме сейф, как в Госбанке…

В ответ я рекомендовал не выёживаться, соглашаться, даже пообещал: если свадьба совпадет с моим отпуском, прибыть на торжества и поздравить молодых. Более того: есть возможность привезти в подарок чумовой чайный сервиз «Мадонна», мечту любой домохозяйки. Про то, что для такой покупки мне придется продать приемник и потратить все свои сбережения, хранившиеся у капитана Марченко, я умолчал. То были не пустые фантазии, краткосрочный отпуск нашему расчету был обещан комбатом Лекаревым за отличные стрельбы на дальнем полигоне, где кабаны бегают, будто в Москве дворняжки. И хотя я как заряжающий с грунта сыграл в этом ратном триумфе скромную роль, щедрость командира распространялась и на меня. Инна ответила, что подумает, и замолкла на два месяца…

Как-то в воскресенье, направляясь в библиотеку, чтобы поменять книги, я заметил в гарнизонной стекляшке «Иволга» небывалое скопление народа: за длинным столом сидели офицеры с женами, а замполит полка Чалов хмуро говорил что-то печальное, держа перед собой рюмку с водкой.

– Что там такое? – с просил я вестового, выбежавшего из дверей.

– Комбата Попова поминают.

– Да ты что?

– Погиб под Кандагаром.

В отпуск я не поехал: возвращаясь из гаштета, мы попали у пролома в засаду и угодили на гауптвахту, подведя всю батарею и лично Лекарева, за что нам еще врезали по комсомольской линии. Зато я наконец прочитал, лежа на деревянном помосте, толстенные «Порт-Артур» и «Семью Звонаревых». Всем советую! А вон они как раз стоят, на букву «С» – Степанов, да еще в отличном состоянии. По сто рублей за том. Считай, даром!

Я вернулся к стеллажам со стихотворными сборниками, полистал мощного Брюсова из «Библиотеки поэта». Двести рублей. Взять, что ли? В советские времена в букинистическом магазине из этой серии можно было купить разве что «Русскую революционную поэзию Х1Х века», Павло Тычину, Джамбула, Махтумкули или Мирзо Турсун-заде, про него в литературных кругах шутили так: маленький Турсун, но большой «заде». Все остальное добывали с рук на Кузнецком Мосту. За Брюсова заломили бы тогда четвертак, не меньше…

Я глянул на часы, присвистнул, взял-таки еще одного «Кола Брюньона»: теперь проще купить новый экземпляр, чем искать книгу, затерянную в твоей же библиотеке. Заплатив Валере 150 рублей, я сунул Роллана в портфель к вяленой чехони и вышел в сиреневые московские сумерки. Опять меня угораздило выпасть из реальности. Проклятые мемуаразмы! Впрочем, можно не торопиться – Шурин всегда