Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

стриженную под ноль голову, на синяк под глазом, поставленный «стариком» Курбаевым… Старшине пришлось сказать, будто я с непривычки грохнулся со второго яруса, где полагается спать салагам. Моя тонкая шея торчала из воротника с черными артиллерийскими петлицами, как одинокий цветок из проруби, и я смахивал с ресниц невольные слезы, понимая, что служба не кончится никогда, а завтра 5-километровый марш-бросок с полной выкладкой, которого мне не пережить, и мой молодой красивый труп отправят в Союз в цинковом ящике, как отослали моего земляка Володю Чаусова.

С ним мы познакомились и сдружились во Франкфурте на пересыльном пункте, дежурили вдвоем у железной печки, она топилась немецкими угольными брикетами и обогревала огромную, на полвзвода, палатку-шатер. Я страшно обрадовался, когда нас распределили в один артполк, однако вместе прослужили мы недолго. Московская медкомиссия не заметила у него порок сердца, хотя он то и дело жаловался на стеснение в груди. А кто не жалуется, чтобы откосить от армии? Но после первой недели школы молодого бойца Чаусов упал в обморок на построении, и его отправили в госпиталь, откуда он уже не вышел, хотя сначала его заподозрили в симуляции. Желающие комиссоваться и с ухмылочкой вернуться домой не отслужив попадались. А Володя умер, и я помогал затаскивать в грузовик тяжелый ящик, напоминающий огромный школьный пенал. Там, внутри, был запаянный цинковый гроб с моим неживым другом, его пересылали на родину, точно гигантскую бандероль. Что ж, бывает, армия – это вам не «Артек»! Говорят, при учебном парашютном десанте заранее списывается два процента прыгнувших бойцов. Но, как ни странно, марш-бросок я выдержал, хотя все время отставал, и сержант Нырков, крутой парень из Норильска, подгонял меня дружескими ударами противогазной сумкой по заднице.

Инна писала, что ее благодаря нашим прежним победам на конкурсах взяли в «Чародейку» – и она до сих пор не может поверить своему счастью. Тут совсем другая жизнь и офигительные заработки, так как у них стригутся и бреются оч-чень серьезные люди, для них червонец – как для нас гривенник.

Недавно она ходила с мамой в Театр имени Моссовета, билеты презентовал клиент с остаточным волосяным покровом, о котором он очень заботится и оставляет щедрые чаевые. Смотрели постановку «Глазами клоуна» (по Генриху Бёллю) с неподражаемым Бортниковым. Спектакль поразил ее в самое сердце, ведь раньше она думала, что однолюбами бывают только женщины. Оказывается, мужчины – тоже!

В ответ я написал, как в клубе, напоминающем средневековый замок, крутили новую кинокомедию, где герой едет в автобусе по моей родной Домодедовской улице, и я чуть не зарыдал от избытка чувств, но сдержался, так как в армии плакс презирают. Отдав конверт почтарю, я пожалел, что слишком откровенен с Инной, но потом решил: она мой друг, а товарищу можно рассказать многое, хотя и не всё.

В письмах нельзя было упоминать, что часть стоит недалеко от Берлина, что новейшие гаубицы «Акация» нашего самоходного дивизиона могут при надобности бить снарядами с атомными боеголовками, что в полку лютует дедовщина, что «старики» чморят нас, как негров на плантации, что комбат Попов в казарменный беспредел не вмешивается, на построениях озирает шеренгу бойцов с тоской, брезгливо бормоча: «Защитнички, мать вашу!» – а по вечерами сидит в офицерском гаштете и хлещет пиво со шнапсом от безысходности.

Зато можно рассказывать, не раскрывая военных тайн, об армейском житье-бытье. Я писал, что кормят тут сытно, а в солдатской чайной можно купить молоко (30 пфеннигов за бутылку) и пить вприкуску с искусственным немецким медом (60 пфеннигов за кило). Кроме того, есть еще очень вкусное пирожное, напоминающее наш торт «Юбилейный». Всего – 15 пфеннигов.

«Страна эрзацев!» – морщился комбат Попов, он ненавидел местную водку, которую называли «глобусовкой» из-за формы бутылки.

Капитан был зол на весь мир: ему снова отказали в рекомендации для поступления в академию, к тому же из отпуска он вернулся без супруги, и это событие обсуждали на женсовете. ЧП: боевая подруга отказалась ехать с мужем к месту службы не в Воркуту, а в Германию, где магазины военторга ломятся от дефицитных товаров, каких в Москве-то днем с огнем не сыщешь, разве в «Березке» или в сотой секции ГУМа.

Однажды меня отправили в наряд на продовольственный склад дивизии, бескрайний, что твой крытый стадион. Мы заготавливали на зиму квашеную капусту. Огромная деревянная бочка (в ЦПКиО по внутренней поверхности такой же громадины гоняют мотоциклисты) была утоплена в бетонном полу на глубину подземного перехода. У края высились две кучи: одна большая – скрипучие белые кочаны, напоминающие гору черепов на картине Верещагина «Апофеоз войны», и вторая поменьше, из крупнокалиберной чищеной моркови – мечте истомившихся монашек.

Меня, как «салабона», отправили на самое дно циклопической емкости. Надев резиновые сапоги и брезентовую робу с капюшоном, я спустился по лестнице, вооруженный деревянной лопатой, такими в Москве дворники чистят снег. Наверху оставались еще три бойца. Два «черпака» без остановки кидали овощи в жерло рычащего агрегата, похожего на гигантскую электромясорубку, и вниз водопадом сыпалась бело-оранжевая стружка. Третий из наряда – «старик» – здоровенным совком сбрасывал серую крупную соль, для развлечения стараясь попасть мне на капюшон, а я все это перемешивал, разравнивал и утаптывал сапогами, постепенно, сантиметр за сантиметром поднимаясь вверх. Капуста давала сок, и я работал, стоя по щиколотку в пахучем рассоле.

Время от времени появлялся складской прапорщик, по-армейски «кусок», морщился, оценивая нашу работу, приказывал экономить морковь и не жалеть соли. Потом, держась за край бочки, он наклонялся ко мне и наставлял: «Топчи, сынок, топчи, не халтурь! Сам же будешь капустку лопать! Других витаминов у нас нет!» Я был готов поклясться, что две звездочки на его правом погоне светятся ярче, чем на левом. Объяснялось это тем, что «куски» патологически склонны к хищению казенного имущества, а выносят его в мешках, перекинув, понятно, через правое плечо, отсюда и нездоровый блеск знаков различия.

Наконец мне разрешили перекурить и оправиться. Переобувшись в свои кирзачи, я пошел из интереса бродить по складу и обнаружил в пристройке полсотни черных пластмассовых бочек, доходивших мне до пряжки. С трудом отодрав крышку, я ахнул: там были соленые помидоры, зеленые и бурые, как я любил. Когда их завозили в магазин «Овощи-фрукты» возле нашего дома, мамина подружка тут же звонила: «Сева, ноги в руки – твои томаты привезли! Бегом, а то разберут!» Я не мог остановиться, пока не наелся до изнеможения, несколько дней потом меня мучила такая дикая жажда, что я готов был пить из луж, и после этого