Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

сажать? Но поможет ли? А Сенсей – гуманист. Народ который год требует: верни смертную казнь! За групповое убийство дают десятку с правом переписки, а через пять лет выпускают по УДО.

В подземном переходе красноволосая девица, одетая в цветную мешковину, страшная, как Барбра Стрейзанд, выла под минусовку в микрофон англосаксонскую галиматью, народ шарахался в стороны, на ходу затыкая уши. Спой, дура, «Подмосковные вечера» – и люди к тебе потянутся, денег насыпят. Так нет же…

Вот и Старый Арбат. Справа «Прага», закрытая на вечный ремонт. Здесь мы играли с Инь свадьбу – в Синем зале. Шуринов и Котомкин получили важное задание – отслеживать самозванцев, норовящих влезть в чужое застолье, чтобы пожрать и выпить на халяву. Оказалось, это массовое явление: сунув швейцару трешник, просачиваются в кабак, потом кочуют по банкетным залам, а если припрут, начнут выяснять, с чьей стороны явились – жениха или невесты, прикидываются вусмерть пьяными: ой, простите, перепутамши… Но бдительные однокурсники перестарались, чуть не отлупив дядю новобрачной, он припозднился из-за нелетной погоды.

Свадьба была безалкогольной, но нализались все прилично. Мой покойный папа Иван Дмитриевич вызвал на поединок отца невесты Виктора Тимофеевича: кто кого перепьет. Выбрав оружием стограммовые стопки, а в качестве поражающего элемента предпочтя «Пшеничную», замаскированную под «Боржоми», они долго состязались, целуя по старой кабацкой традиции стеклянное донышко, никто не хотел уступать, ведь от этого зависела будущая иерархия в новом межродовом союзе. В итоге обоих увлекли в прохладный зимний сад, под пальмы на диванчики – отдохнуть до десерта. Тещу и свекровь, помаленьку смаковавших сладкое «Гратиешти», выдаваемое за яблочный сок, сблизила общая беда – в ременная потеря мужей, и они в конце концов запели, обнявшись:

Стою на полустаночке

В цветастом полушалочке,

А мимо пролетают поезда.

А рельсы-то, как водится,

У горизонта сходятся.

Где ж вы, мои весенние года?

…Я шел по Арбату. Два идиота, вырядившись плюшевыми зверушками, кроликом Рэбиттом и Микки Маусом, вымогали у прохожих деньги, предлагая вместе сфотографироваться.

Я не поддался, и они обозвали меня жмотом.

Перед Театром имени Вахтангова, справа в конструктивистском доме на первом этаже притаился магазин подержанной книги (интересно, бывают ли подержанные женщины?), а на втором – редакция «Москвы». Сейчас там главный редактор – С лава Артемов, а когда-то был Леонид Бородин, узник совести, жертва режима, получивший еще в перестройку на кормление журнал вроде компенсации за неудобства, причиненные предыдущей властью. Я в ту пору вел передачу «Эхо эпохи» и звал в эфир деятелей культуры с трудными, как говорится, судьбами. Бородин по старой зэковской привычке не отвечал на приглашения, отмалчивался, но его убедили, что появление в ящике положительно скажется на тиражах издания, совсем загибавшегося. Наконец сиделец дал добро, но потребовал заранее прислать вопросы, долго обдумывал, уточнял, сокращал и все-таки пришел на «АРТ-канал» – м аленький, сухонький, настороженный, в скромном сереньком пиджачке и бухгалтерском галстучке.

Во время беседы он смотрел на меня с недоверием, как на предвзятого следователя, отвечал уклончиво, оживляясь, только когда речь заходила о его собственных сочинениях: «Третья правда», «Женщина и море», «Год чуда и печали»… О содержании редакционного портфеля и планах публикаций главред повествовал без особого энтузиазма, явно скучая, и я его понимаю: литератору печатать в своем журнале собратьев-конкурентов – это почти то же самое, как пускать посторонних мужиков на ночевку в собственную супружескую постель. Тесно, обидно и опасно: вдруг они лучше окажутся… Наконец я напрямки спросил, за что ему дали срок? Он взял паузу, поиграл желваками и ответил:

– За дело.

– Вы хотели сказать, что вам пришили дело? – не совсем удачно скаламбурил я, но Роз-Мари понравилось, и она показала мне из-за Сансарыча большой палец.

– Я сказал то, что хотел. – Бывший диссидент глянул на меня с неприязнью. – Нас посадили за то, что мы готовили покушение на секретаря обкома партии. В любой стране за это дают сроки и гораздо большие.

– Леонид Иванович, а за что вы хотели его убить?

– Не за что. Режим расшатывали, молодые были, глупые, дурные… Теперь это называется терроризмом, могут и пожизненно влепить. Со мной поступили еще гуманно…

– Но ведь Квачкова за покушение на Чубайса оправдали… – тонко вставил я, напомнив про то, как отставной полковник пытался взорвать на трассе рыжего прохиндея.

Роз-Мари показала мне кулачок и нахмурилась.

– Да, к сожалению, это покушение не состоялось, как и наше…

Пани режиссерка схватилась за голову. При монтаже крамолу, конечно, убрали, настоял папаша Гранде, уверенный, что при советской власти все, включая его самого, сидели безвинно, как у Солженицына в рассказе «Один день Ивана Денисовича». В итоге разговор с Бородиным вышел вялый и бессмысленный.

– Слушай, – спросил меня Дон, зазвав в кабинет на коньячок, – почему все бывшие диссиденты такие скучные? От Исаича мне вообще хочется впасть в летаргический сон.

– Видимо, героическая глупость, совершенная в молодости, опустошает, – предположил я.

Времени до встречи с Шурином оставалось много, и я зашел в книжный магазин, где «воздух пьянее, чем наркотик» (Гумилев). Студент-заочник Литературного института Валера кивнул мне как постоянному покупателю. Сюда, по моим наблюдениям, ходят примерно те же люди, что смотрят наш «АРТ-канал», некоторые, в доковидные времена, узнавая, со мной здоровались, вступали в разговор, оценивали недавние сюжеты, просили убрать с экрана Поленова и Клизмина. Я улыбался, мол, начальству виднее. Иные, особенно наблюдательные, сожалели, что я реже стал появляться в эфире. Отчасти это правда: Манана и Грандов, похоже, заключили пакт о постепенном выдавливания меня из сетки, но пока главным оставался Дон, их заговор был бесперспективен, так, мелкие пакости и трепка нервов. Но теперь…

Человек, работающий на ТВ говорящей головой, обречен на узнавание, хотя кто-то, приветствуя на ходу, принимает тебя за знакомца, чье имя просто вылетело из головы. Тут важно не зациклиться на своей исключительности и понимать: ты, в сущности, тот же «крем в желтой упаковке», про который с утра до вечера трындят по ящику, и поэтому люди сразу видят нужные тюбики в аптечной витрине, а тебя, убогого, идентифицируют на улице. Перестанут крутить рекламу, и народ будет мазаться другой натиркой. Завтра ты перестанешь появляться на экране, и тебя забудут, как девушку по вызову. – Как ученье? – с просил я Валеру.

– Нормально, – ответил он, приподнимая замызганную маску.

– Кто ведет семинар?

– Базилевский.

– Ну и как он вам?

– Полный идиот, – оценил студент своего мастера.

– И графоман, – добавил я, углубляясь в книжные теснины.

Недалеко от входа я увидел в большой коробке книги, недавно