Немного чумы - Роман Львович Шмараков

немало пролито было слез на прощанье, которые он почитал лживыми, и немало сказано благословений, в коих не было силы; а когда он вдевал ногу в стремя, то, не в силах удержать гнев, обернулся к сыну и сказал ему: «Алкмеон, ты меня больше не увидишь – ни живым, ни мертвым; и я прошу и приказываю, чтобы ради моей любви к тебе ты, когда придет время, воздал по заслугам той женщине, из-за которой я умру не лучше собаки». После этого он сел на коня и отправился догонять аргосские войска.

Если бы я имел силы, я рассказал бы, какой славой покрыл себя Амфиарай на этой войне, сколько подвигов совершил и сколько истребил фиванских воинов, а их души кричали и гнались за его конем. Но у меня не медная грудь и не сто уст, так что об этом вы от меня не узнаете. А под конец произошло то, что привиделось ему во сне, а именно: во время прекрасной битвы на мечах земля задрожала и его люди отступили от фиванцев, как корабли расходятся при начале бури; Амфиарай же скакал среди своих, ободряя и призывая не терять духа. Его прекрасный вид и отвага останавливали людей, а с ним были свирельщики, как принято у греков, игравшие не переставая. Земля же загремела, расселась и показала всех мертвых, которые в ней были. Амфиарай на всем скаку рухнул в этот неизмеримый вертеп, перескочить который никому не было под силу, а тем более на уставшем коне – ибо время было далеко за полдень, – и еще слышал, как его сверху окликают люди, которые, не видя глубины, думали, что он жив; он же видел то, чего обычному человеку по милости Божьей при жизни видеть не дается. Когда земля сомкнулась за ним, перестав грохотать, и пыль осела, те, кого он привел за собой под Фивы, поняли, что Амфиарай нашел чудесную смерть, и, потрясенные, повернули знамена. По окончании дня они оплакали его как могли и в темноте покинули поле и ушли домой, разжегши костры на своем месте, чтобы Адраст полагал, что они остаются с ним. Те, кто был из Малеи, вернулись в Малею, а те, кто выступал из Амикл, пришли к королевскому дворцу и возвестили Эрифиле и Алкмеону, что король погиб и почему они не принесли его тела с собой.

IV

По известии, что Амфиарай окончил свои дни, все во дворце облеклись в траурные одежды, коням подрезали гривы, а королевское ложе наполнили пеплом. Алкмеон не мог забыть о приказании отца, но не знал, как его исполнить. Эрифила же тайком от всех у себя в покоях надевала ожерелье и гляделась в зеркало, не в силах дождаться времени, когда траур кончится. И вот однажды он застал свою мать за этим занятием, и ожерелье блеснуло в зеркале; в Алкмеоне сердце набухло от гнева, он сказал себе: «И вот из-за этого погиб мой отец, самый благородный человек из всех, что были на земле»; и, не помня себя, он достал меч и ударил Эрифилу со всего размаха, так что она даже не успела обернуться. Оставив ее, как она была, он вышел оттуда, пока в доме только начиналось смятение и крики, и, все еще разгоряченный, прошел по городу и вышел из его стен. Наконец он оказался в глубоком лесу, а солнце тем временем закатилось, и от холода он опамятовался, и его ярость теперь не казалась ему такой прекрасной. Подумав, он решил, что ему не следует задерживаться в окрестностях Амикл, где его могут настигнуть, но покамест уйти подальше, а там поглядеть, что будет. Но поскольку он был со всех сторон обступлен высокими деревьями, то решил остаться в этой чащобе до утра и расположился под большим дубом. И вот когда он сидел там, раздумывая о своих делах, ему повиделось, что дуб светится, словно гниющее дерево, а приглядевшись внимательней, он увидел, как выходит к нему призрак его матери, в самом жалостном виде, какой можно было представить. Когда же он несомнительно узнал ее, то упал на колени от ужаса. И меж тем как он глядел на нее и видел на ней ожерелье, слитое из желтой желчи с комками запекшейся крови, Эрифила опрокинулась на него с самыми горькими и свирепыми попреками, обвиняя в том, что жесточайшим и предательским образом он прервал жизнь той, кому обязан своей собственной, не дав ей возможности покаяться, так что сейчас, когда ее телу выказывают подобающие почести во дворце, сама она ввергнута в такие места, о которых язык отнимается говорить. Но ежели он думает, что своей расторопностью избежал наказания, покинув Амиклы, то пусть знает, что лучше бы ему претерпеть кару в ту минуту, как он осквернил свой дом матереубийством, потому что с этого дня он ничего, кроме ужаса, знать не будет. Промолвив все это, она отвернулась и с воем пропала, а он без памяти повалился на траву и пролежал до того часа, когда солнце уже было высоко. Очнувшись, он огласил дебри стонами, оплакивая свое преступление и называя себя худшим из людей, а потом поднялся и пошел по лесу. Так скитался он очень долго, питаясь кореньями и сырым мясом, когда ему удавалось поймать зверя или птицу. Он зарос волосами, одежда на нем обветшала и истлела, а солнце вычернило ему лицо, прежде красивое; и коротко сказать – мало он был похож на человека и совсем не напоминал о том Алкмеоне, в котором видели будущую славу и украшение Греции. Но хуже всего, что каждую ночь, в тот час, когда впервые ему явилась Эрифила, она приходила снова, а с нею его родичи по материнской линии, и чем дальше, тем более древние, о которых он не знал; и хотя там были люди достойные и умершие подобающим образом, выглядели они не лучше, чем королева, наряженные во вретища, с язвами на лбу и руках, с колодками на голенях, с голосом глухим и прерывистым; на иных были такие просветы, что сквозь одного было видно другого; они приступались к нему с бранью и укоризнами, норовя уволочь с собой, кружили около него, как волки, и наконец оставляли его задыхающегося от ужаса, выражая сожаление, что им не удалось вдоволь натешиться. Если же он задерживался где-либо больше одного дня, их все прибывало, словно нагоняли отставшие, так что больше трех ночей он не мог оставаться на одном месте, иначе бы у него сердце лопнуло от страха. Не раз, опамятовавшись днем,