Немного чумы - Роман Львович Шмараков

плеском и криком. Алкмеон указал ловцу в ту сторону и спросил, отчего он там не ловит, а сидит здесь, где птица пуганая и удача его сомнительна. Тот отвечал, что и рад бы на острова, да боязно соваться, ибо, не зная дороги, того и гляди, что засосет в топь или ноги поломаешь. Тогда Алкмеон спросил, отчего же они, здесь живучи, давно уж не разведали, где по этим островам удобные пути, на что мужик ему отвечал, что и острова-то здесь недавно, затем что намыло их рекою, а еще прошлым летом они из воды не показывались.

Надобно вам знать, что эти острова называются Эхинадскими, которые Ахелой, будучи рекою широкой и илистой и несясь с гор, намыл при своем устье в пору половодья; об этом свидетельствует и Лукан, говоря: «crassis oblimat Echinadas undis», то есть что река заливает их своими илистыми волнами. Они были необитаемы до того дня, как сюда пришел Алкмеон, которому суждено было здесь поселиться, ибо этой земли солнце не видело, когда он совершал матереубийство.

Услышав, что островам нет и года, так что они, почитай, новорожденные, Алкмеон воскликнул в великой радости, что вот наконец то место, где он сможет успокоиться, после чего дал тому человеку серебряную монету за это прекрасное известие. Тот поспешил убраться, недоумевая, каких чудес стал свидетелем, и разнес по окрестностям слух, быстро дошедший до графа, чьи земли лежали по обоим берегам реки; когда же ему возвестили, что какой-то чужеземец, богато одетый и благородного вида, намеревается поселиться на новых островах, граф на следующее же утро со свитой поехал к устью и застал Алкмеона в поисках лодки, чтобы переправиться. Тогда граф окликнул его и сказал: «Я владелец этой земли, на которой ты хочешь поселиться, как я вижу. Я не стану тебя останавливать, тем более что, кроме камышей и нырка, там ничего не водится; но ты теперь должен мне верностью, поскольку от меня принимаешь эту землю, и я хочу, чтобы, прежде чем твоя нога на нее ступит, ты показал себя. У меня идет война с владетелем Эпира, он вторгся в мои области и опустошает их; я дам тебе пятьдесят копий, а ты пойдешь на него – ибо он стоит отсюда в двух часах – и принудишь его заключить мир и уйти от меня, иначе тебе не видать этих прекрасных островов, куда ты так рвешься».

VII

Тяжело было Алкмеону слышать все это, ибо его считали здесь полным сил рыцарем, меж тем как он до того был изнурен, много месяцев не зная сна, что готов был упасть замертво перед графом; но делать нечего, он взял тех людей, коих привел ему граф в распоряжение, и вечером был с ними там, где было видно, как горят костры эпирской рати. На ночь он ушел от людей подальше, чтобы не слышали его криков. Среди ночи к нему явился Адраст, весь в черных ранах, и принялся насмехаться над племянником, говоря, что вот-де человеку, ни в одном походе не показавшему себя и только тем знаменитому, что убивал женщин, доверили одолеть эпирского графа, который всю жизнь не слезает с седла и не отлагает меча; а все-де оттого, что Алкмеон не только предатель, но и лицемер, вот и таскается от города к городу, выдавая себя где за человека благочестивого, а где за бывалого воина. Не знал он устали в таких словах, которые Алкмеону было горько слышать. Поутру он поднял людей, и они стали против эпиротов; а поскольку он не желал нападать, оттого что у него войска было меньше, а граф ждал его нападения, они и простояли так до обеда, и тогда наконец Алкмеон пустил свою конницу. Завязалась большая битва, в которой его рыцари оказали отвагу и упорство, но враги оттесняли их друг от друга, и каждый бился в одиночку. Сначала они одолевали благодаря своему натиску, но потом их начали теснить, и они гибли, как трава. Тогда Алкмеон понял, что все его усилия напрасны и по окончании этого дня он будет только поношением для людей, – а в стане эпирского владетеля уже торжествовали победу, – и вот, видя, что солнце садится, он простер руки к небу и взмолился: «Боже, ты оказал великое терпение и снисхождение моим грехам, а теперь я прошу, пусть мой позор станет видим всем, ибо незачем мне скрывать его от людей».

И тогда по его молитве вокруг него поднялись все призраки, что приходили истязать его каждую ночь, в великом множестве, сколько никогда не было, потому что это была уже третья ночь, что он проводил в тех местах. А когда эпирский граф и его люди, скачущие по полю, увидели, что среди них появилось целое полчище теней, с лицами, искаженными гневом и яростью, и стрелы пролетают сквозь них, и что посреди них водружено аргосское знамя Адраста, с каким он ходил в бой, и все эти прекрасные места пропитаны преисподней, они в ужасе повернули коней и поскакали оттуда, а на другой день эпирский граф послал к властителю Эхинад, обещая возмещение за все зло, которое ему причинил, лишь бы он взял на сворку своих привидений и не напускал на него. После этого граф, весьма довольный таким исходом дела, привел тамошнего епископа, чтобы совершить очищение Алкмеона, о чем тот настоятельно просил, и епископ сделал это; потом граф дал Алкмеону Эхинады и много иных земель, а вскоре женил его на своей дочери. Когда же у них родился сын, его именем стали называть всю эту область, и так она зовется до сих пор.

В защиту Тимофея

Тимофей, сын Конона, афинский полководец, отцовскую славу умноживший своими доблестями, так плохо сносил нападки противников, приписывавших его победы одному счастью, что однажды, вернувшись из успешного похода, обратился к народу со словами: «А в этот поход, о мужи афинские, счастье не вмешивалось». Божество, говорят, отомстило ему за это: не совершив более ничего славного, Тимофей в старости был обвинен в измене, и народ приговорил его к штрафу и вынудил удалиться в изгнание на Халкиду, где тот и скончался.

Часто думают, что тщеславие – лишь другое название для скудоумия: в самом деле, не оно ли заставляет человека презреть насущные дела и гоняться за пустяками, обрекая его на посмеяние и подвергая прямым опасностям? Но будь это так, от человека с таким изъяном в важных занятиях нельзя было бы ждать большего, чем от последнего глупца, а между