Немного чумы - Роман Львович Шмараков

на море, решил наконец проучить его так, чтоб другим неповадно было, и с этою целью двинулся на Тунис, то первым делом осадил крепость Голетту, затем что ее пушки господствовали над гаванью, куда входили его корабли, и без ее взятия ему ничего бы не удалось сделать. Он простоял под ней месяц, окружив рвами и разбивая стены стрельбой из больших орудий, а потом выкатил по бочке вина на каждую хоругвь и приказал назавтра штурм. Наши ринулись на Голетту, как голодные волки, потому что она порядком им надоела, и взяли ее с двумя сотнями пушек и более чем тысячей пленных христиан, которых турки томили по башенным подвалам. Гарнизон, однако, не хотел уступать просто так, и турки успели кое-где заложить мины, и хотя не все они сослужили, но один бастион, когда императорские солдаты ворвались в него, взлетел на воздух, утянув с собой добрую роту ландскнехтов, со знаменосцем и барабанщиком, так что они напоследок могли обозреть свысока эту богатую страну, с полями пшеницы и ячменя и прекрасными руинами Карфагена, на которых некогда сидел великий Марий, что было, без сомнения, поучительным зрелищем. Так и настал тот день, о котором они мечтали, говоря: «Когда же наконец мы избавимся от этих червивых бобов, которыми нас кормят от самой Специи»: ибо эти бобы, высвободясь из их утробы, летели вверх еще сноровистее, чем все остальное, словно знали, что им за долготерпение суждено попасть в рай. Поскольку, однако, ландскнехты в рай не попадают (ибо император Максимилиан забыл оговорить это, когда составлял для них артикулы), то, меж тем как их члены летели в ясное небо, хватаясь друг за друга, их души уже опоминались в аду и сослепу ткались друг в друга лбами: в Тунисе-то был полдень, когда они его покинули, а в преисподней всегда темно, потому там так любят разводить огни.

Очувствовавшись от своей кончины, они оглядели себя и нашли, что, хотя и лишенные плоти, сохраняют прежнее обличие, точно замерзшее вино, когда кувшин расколется (nudaque consistunt, formam servantia testae, vina[69]. – Ovid. Trist. lib. III); мало-помалу они догадались и о том, куда попали. Горевать подолгу они не привыкли, так что рассудили, что хоть дело тяжелое, а жить-то надо; посему, поднявшись, отряхнувшись, развернув знамя и отрядив вперед разведчика, они замаршировали в ту сторону, где, по их понятиям, была ближайшая деревня. Однако вскоре их остановили крики из придорожных кустов, а свернув туда, ландскнехты, на свою радость, обнаружили полкового квартирмейстера, в которого попало турецкое ядро, когда он тащил какую-то гарнизонную жену в свое распоряжение: солдаты сказали ему, что им его сам Бог послал, ибо они хотят стать на винтер-квартиры, а он просил солдат найти его ноги, которые отнесло куда-то в сторону, а без них он как без рук. Хоть в темноте и трудно искать то, что не отзывается, но все-таки сорок человек могут найти две ноги, если расстараться: одна торчала из кротовины, как пугало на огороде, даром что птиц там не было, а другая была под самим квартирмейстером, который все жаловался, что упал на какое-то полено. Таким образом, они приставили ему ноги на то место, откуда ядро их выкорчевало, и он, отменно довольный, кланялся ландскнехтам, называл братцами ратниками и клялся так их расселить, как никто их никогда не селил. За таким приятным разговором они явились в большое село, где никто их не ждал к обеду, а все пребывали в обыкновенных делах: кто чинил покосившийся забор, кто ковал лошадей, кто торговал порченой солониной, занимаясь кто чему учен (antiquae imitamina vitae[70], как говорит Овидий, Metam., lib. IV), ибо в аду новым ремеслам не учат. Квартирмейстер прибрал им жилища, везде наобещав, что скоро сюда пожалует сам император и со всеми расплатится (при этом он потихоньку плевал на сторону, чтобы отвратить дурное пожелание), и солдаты разошлись по новым обителям, где наконец вытянулись в прохладе, с сочувствием вспоминая тех, кто остался наверху и кому отдохнуть доведется еще бог весть когда. И так они, отужинав за счет местных мертвецов, расположились на ночлег, а ни свет ни заря вскочили от страшных воплей и хватились своего оружия, в мыслях, что это турок нагрянул в темноте и перерезал караулы; когда же они опомнились и взяли в рассуждение, что турок от них далеко, то разобрали доносившиеся ругательства квартирмейстера, который, сидя на кровати, всячески поносил своих братцев ратников, что прибрали ему чужие ноги, затем-де что его ноги пахли, а эти не пахнут. Они было смутились, поскольку и правда отбирали для него какие получше, однако самый сметливый ему сказал, что так и положено, ибо при смерти от человека все запахи отходят, отчего и говорят: «Дух из него вон»; потому и выходит, что на том свете ноги не пахнут. Слыша эту острую сентенцию, квартирмейстер успокоился и защеголял по деревне, примечая по привычке, где что положено и кто за этим присматривает.

Поначалу ландскнехты, решив, что пора им жить мирно, сами за собой следили почище провоста, уговаривая друг друга никого не обижать и не впутываться в мирские затеи всякого рода, и преуспели бы в этом похвальном намерении, не попадись им один богатый мужик, отменно глупый и спесивый, похвалявшийся, как фортуна ему благоволила при жизни и простирала бы свои ласки и доныне, не сваляй он такую глупость и не умри. Ландскнехты, видя, что это колесо само к ним катится, с двух сторон пристали к мужику и по-дружески умучили его до того, что он не стерпел и признался, что в свое время, когда еще был жив, закопал двести гульденов у себя в саду под яблоней и может отвести их на это место; а какими способами он скопил столько золота, о том лучше и не знать, затем-де, что он, может, из-за этого-то сюда и угодил. Надобно сказать, что небо в преисподней земляное, и есть места, где оно так низко опускается, что корни деревьев задевают за волосы. Мужик привел их к своему сокровищу, сказавши, что закопал его для надежности так глубоко, что им надо всего раз-другой копнуть, и ландскнехты не замедлили взяться, хоть приходилось это делать задрав голову и земля сыпалась им в глаза и в рот. Мужик все причитал, что теперь жена его останется на том свете без пособления в черный день, и так надоел всем своими рассказами, как они жили душа в душу, что ландскнехты заткнули ему рот попавшимся тряпьем. Тут как