Немного чумы - Роман Львович Шмараков

раз упал на них горшок с его гульденами, и не успели они порадоваться, как вслед за горшком осыпалась целая гора растревоженной земли и забрезжил дневной свет сквозь корни яблони. Тут мужик, освободясь от тряпок, стал вопить, что видит свою жену, которая-де ищет, не снеслись ли их куры где-нибудь в тайном месте, и закричал: «Катарина! Катарина, сокровище мое, проверь в канаве около забора!» И, словом, так он вопил, что жена расслышала наконец, что из-под яблони ее зовет кто-то, голосом вроде как мужним, и подошла посмотреть; тут-то она и увидела в яме (superque immane barathrum cernatur[71], как говорит Марон, Aen., lib. VIII) своего супруга, каким он был при жизни, только попрозрачнее, и пошли у них восклицания и вопросы: он ее спрашивал, каковы орехи в летошнем году, продала ли она поросенка и как живется их дочке, которую они выдали в Ландсберг, а она все вертелась вокруг ямы, ударяя себя по ляжкам в знак крайнего удивления, и спрашивала, как он там перемогается и что это за люди с ним пришли. Коротко сказать, так они изъявляли друг другу любовь и ласкательство, покамест мужику не пришло в голову поцеловать свою любимую супругу, для чего уговаривал он ее лечь на землю и сунуть голову поглубже в яму, а он-де подтянется к ней по яблоне, которая корнями досязает до ада, как говорит царь Соломон, и облобызает сладкие ее губки; и так умильно он это представлял, что она согласилась. Так вот, она уже свесилась в этот провал, а муж, подсаженный ландскнехтами, которых все это весьма забавляло, полз к ней по корням, вытягивая губы вперед себя, как вдруг из его избы какой-то мужской голос начал громко звать Катарину, спрашивая, когда она подаст на стол, ибо время обедать; и то слыша, она выпрыгнула из ямы, как коза, и сказала мужу, что-де надобно им сейчас проститься, для того что у нее спешные дела; а на его вопросы, кто это там ее зовет, отвечала, что потом ему объяснит, и мигом убежала. От такого пово-рота мужик свалился с яблонных корней обратно в преисподнюю, а ландскнехты, видя таковую его кручину, не нашли лучше его утешить, как тем, что жена его, по всему видать, надежно обеспечена, так что на ее счет он может быть спокоен. С этим они воротились в деревню, прихватив кубышку с гульденами, а мужик шел повеся голову. Это дело так его подкосило, что с неделю он ходил как в воду опущенный, а в один прекрасный день собрался и пошел в волостную канцелярию, где сидел какой-то завалящий бес, и кланялся ему кринкою свежего масла; и бес ту кринку принял и спросил благосклонно, чего ему, мертвечине, надобно. Тут мужик принялся ему жаловаться, что-де пришли в деревню ландскнехты и ведут себя не сказать как бесчинно, во всем оказуя насилие и поругание, а решено у них стать там на винтер-квартиры, так нельзя ли отрядить кого с довольной силою, чтобы тех ландскнехтов из деревни повыбить и чтобы наперед им заказано было. Слыша о таковом непредвиденном деле, бес отрядил канцелярского секретаря с двумя дюжинами стражников. Ландскнехты, узнав об этом, весьма были возмущены мужицким предательством: это им было донельзя обидно – они-то с ним обошлись как с родным, сочувствуя его горю, и ничем от него таковой подлости не заслужили. Они уж хотели было в отместку поджечь его дом, но сначала решились поглядеть на стражников, кои как раз явились, с ослопами и алебардами на плечах, предводимые секретарем, которому спесь так ударила в голову, что он, невзирая на тот сброд, которым ему было дано распоряжаться, велел ландскнехтам немедленно отсюда убираться, пока не вышло худа. Ландскнехты держали себя смиренно, прося позволения остаться здесь на положении союзников, ибо статься может, что и их помощь понадобится на что-нибудь адскому владыке (ибо нет такого государя, который всем был равно любезен, – всегда кто-нибудь да завидует), а ведь даже римский император Феодосий, на что был добрый христианин и отважный полководец, и то пускал варваров селиться на своих землях, предпочитая иметь их друзьями и подданными. Однако на это разумное и умеренное представление секретарь лишь ярился, пуская угрозы, так что, видя его упорство, они наконец сочли себя вынужденными, отняв у его отряда оружие, препроводить их на погреб, со всяческой любезностью и лишь немного подталкивая в хребтину для скорости. Прикрывши их творилом, ландскнехты вернулись к своему житью.

Когда канцелярский бес об этом узнал, он послал донесение к начальству той области (это было одно из десяти самых могучих княжеств, на которые делится ад, славное под именем Terrae oblivionis, сиречь Земли забвения), сообщая, что его волость прежалостнейше терпит от ландскнехтов, что его секретарь неисходно сидит в погребе, где мыши железо гложут, накрытый творилом, из-за чего делопроизводство остановилось, и что надобно послать сильный отряд, покамест сия зараза не растеклась. Там ему вняли и отрядили против роты ландскнехтов, своевольничающих в аду, две сотни аркебузиров с капитаном-гасконцем, поклявшимся вбить их в землю по плечи.

Ландскнехты закручинились, поняв, что покоя им не видать, а придется поневоле вернуться к прежнему ремеслу. Кроме того, против такой силы им было не сладить – ведь их приходилось один против пятерых – а стало быть, надо прибегнуть к уловке, ибо, как говорится, где львиная шкура коротка, там подшить лисью. Долго они думали, а потом один сказал: «Как хотите, а нам надобно найти содомита, и не какого-нибудь, а самого подлинного». А поскольку среди них, как назло, ни одного не оказалось, они отрядили фуражиров в ближайшую деревню мучений, откуда те, мигом обернувшись, приволокли любителя зады повторять, который отбывал тут за свои школярские привычки; и когда они в нем убедились, то поставили его на пригорок, велев выглядеть как-нибудь поомерзительнее, а сами стали кругом и, задрав лица кверху, где было местное небо, принялись что было силы кричать: «Вот содомит! глядите, содомит! как он отвратителен! Неужели мы и в аду должны терпеть это бесстыдство!» И так они горланили, пока не увидели, что над ними стягиваются тучи и в них вспыхивают молнии; а отряд, посланный против них, уже был поблизости и огибал опушку леса, пробираясь в тумане с проводником. В это время тучи наконец грянули огненным ливнем, какого там и старожилы не помнили; ландскнехты, которые того и ждали, попрятались под мокрым тряпьем, а у марширующих аркебузиров вспыхнул порох на полках и аркебузы выстрелили, иная в белый свет, а иная в своих же