Немного чумы - Роман Львович Шмараков

распорядок курии, а затем успокоил Пирра ласковою речью, говоря, что все, кто здесь присутствует, почитают его первейшим из полководцев на земле, которому недостает лишь побед на море, чтобы прославить себя во всех трех частях вселенной. К сему Сатана прибавил, что с мнением, которое высказано Пирром, он, по внимательном рассмотрении, намерен согласиться, понеже надобно им теперь пещись и о безопасности столичного города Дита, чьи ворота, как известно из Вергилия, всегда стоят отпертыми, а ландскнехтам при их упорстве и проворности трех дней достанет, чтобы водрузить свои знамена в виду городских стен, на той горке, с которой у них скатывают подагриков; посему потребно действовать мягкостию, ради чего он повелевает секретарям сейчас записывать следующий указ:

Что он, полновластный и нераздельный Сатана, древний дракон, отец и изобретатель лжи, человекоубийца и проч. и проч., сим предоставляет в общее владение nuncupativis Landsknechtis, seu terrae ministris, недавно пришедшим в его неисходные пенаты, все залежные и заковылевшие земли, а равно перелоги, балки, топи и все, что до них принадлежит, искони бывшие владением удельного княжества Barathrum, от того места, где оным ландскнехтам благоугодно будет поставить свои вехи, до границы Астарота на западе, с тем чтобы пограничные дела решались усмотрением помянутого князя Астарота, а равно и его иждивением; что свои обычаи и отеческую веру ландскнехты вольны хранить, а короне в них отнюдь не вступаться; что служат они, буде придется, на обычных условиях и впредь клянутся противу Сатаны в поле не выходить; что сему постановлению должно стоять в указанных пунктах до того времени, пока то будет благоугодно Сатане, яко источнику всякого закона, или же пока власть над преисподней не перейдет от него законным образом к его преемнику, в зависимости от того, что произойдет раньше; что за всем тем помянутым ландскнехтам небезосновательно надеяться, что законный преемник утвердит преждебывшие указы per aversionem, так что их состояние и впредь неврежденно останется; и что указ действителен с сего самого мгновения, как дописан до этих слов. На этом Сатана приложил гербовый коготь к расплавленному сургучу и велел указ огласить на площади, чтобы с этим делом скорейше покончить.

Ландскнехты, услыхав о том, что им увольнено жить как пожелают, весьма сей новости обрадовались и принесли все те клятвы и ручательства, которых от них требовали. Они просили Фрундсберга быть их князем, поскольку лучше его никто с ними управляться не сможет; но он от того открестился, говоря, что одиночество вдали от сует ему милее, так что теперь, когда он их отстоял, самое время ему вернуться к прежней меланхолии, а вместо себя советовал им пригласить на княжение Пирра, чьи достоинства им ведомы, ибо как он их, так и они его довольно потчевали. На этот счет, однако, между ними вышли несогласия, так как одних смущало, что Пирр не был просвещен истинной верой, а других – что он слишком полагается на конницу, и таким образом они из-за этого заспорили; а если не перестали, так спорят и до сих пор.

Призвание поэта

Маркантонио Галладеи, в 1531 году в Ферраре получивший предложение читать лекции о «Божественной комедии», принял его не без сомнения. Это было не то занятие, для которого он считал себя рожденным и от которого ждал славы; но волнение редко удовлетворяемого честолюбия, обычно принимаемое за творческий энтузиазм, побудило его согласиться. Он скоро охладел к важной затее, жаловался на нее в письмах друзьям и защищался ею перед любовницами, когда они укоряли его за невнимание. В его комментарии мало оригинального; он преимущественно следует за Ландино, оживляясь лишь там, где представляется повод поговорить о достоинстве и силах поэзии.

Одно из немногих мест, способных вызвать интерес не только в ученом исследователе ренессансных комментаторов, но и в читателе, который никому не обязан своим вниманием, – замечания Галладеи на загадочную обмолвку Вергилия в девятой песни «Ада». На осторожный вопрос Данте, сходил ли доселе кто-нибудь из академии безнадежных на дно преисподней, Вергилий отвечает, что этот путь совершили редкие, однако сам он однажды шел этой тропой, «заклятый той свирепой Эрихто, что призывала души обратно к их телам». Это принято понимать так, что Эрихто сыграла с Вергилием штуку, памятную всякому читавшему Лукана. Между тем как мы помним, чтобы вернуть душу в тело, Эрихто требовался доступ к свежему трупу и возможность беспрепятственно творить над ним все, что противно земле и небу. Однако Вергилий погребен далеко от краев, оскверненных ее славой, и едва ли фессалийская ведьма ездила за его прахом туда, где ему способны докучать лишь партенопейские поэты с их козлоногими буколиками. Кроме того, такому пониманию противоречит и следующая фраза Вергилия: «Вскоре после того, как плоть меня лишилась, она заставила меня войти в эти стены»: стоит ли говорить, что ты разделся, если тотчас же заново одеваешься?.. Ни словом не возражая тем, кто под «этими стенами» понимает не нижний Ад, а стены плоти, Галладеи либо не знает о таком толковании, либо слишком уважает своих слушателей, чтобы занимать их подобным вздором. (То же относится к людям, которые пытаются разрешить все затруднения во времени и расстоянии простым удвоением главного лица: это, говорят они, не та Эрихто, о которой пишет Лукан, ибо после той славной колдуньи ее имя стало чем-то вроде ученой степени, коей наделяются все оказавшие на этом поприще славные успехи. Галладеи понимает, что в ученом путешествии по Аду у него будет возможность много кого третировать, и пользуется ею экономно.) Наконец, замечает он, зачем человеку спускаться в преисподнюю во плоти, если удобней и безопасней делать это без нее? Таким образом, слова «та, что призывала души обратно к их телам» не имеют отношения к тому, что Эрихто сделала с Вергилием, но лишь напоминают читателю, кто она такая, и показывают пределы ее возможностей (тут Галладеи цитирует Стация: cui gentile nefas hominem renovare canendo[72]).

Галладеи не видит трудностей в том, чтобы загробную участь Вергилия отяготила рука, действовавшая еще в пору Гражданской войны. Лукан не говорит о возрасте Эрихто; любой разговор о том, сколько времени нужно, чтобы добиться такой опытности в таком деле, лишен твердых оснований; а поскольку со дня, когда Секст, малодушная отрасль великого Помпея, прибегнул к ее услугам, до смерти Вергилия прошло не больше двадцати семи лет (он немного сбивается в счете), позволительно думать, что колдунья, чьи дни едва ли сократило сознание позора, обременяющего ее ремесло, благополучно пережила час, когда Рим потерял величайшего поэта.

Вслед за Имолезцем Галладеи