Немного чумы - Роман Львович Шмараков

Весь день она боялась поднять глаза на мужа, а ввечеру пришла на прежнее место, плохо понимая, что делает. Юноша был еще красноречивее, цветы благоухали, птицы пели в ветвях липы над ее бедною головою. Благосклонные боги, вкрадчивые речи, смелеющие руки наконец победили в ней все, что она пыталась себе напоминать. Гордый своим счастьем, он клялся ей в вечной любви и спешил уйти. Шаги его стихли в кустах. Из складок его плаща выпало письмо; он того не заметил. Она рассеянно подняла его и развернула. В письме содержалась вся любовная речь, только что ею слышанная, от начала до конца, с многочисленными поправками и дополнениями, обличающими тонкое понимание женского сердца и его прихотей. Она узнала печать: это был перстень с Прозерпиной, принадлежащий ее мужу. Она свернула письмо и пошла в дом. К ночи сделалось ей дурно, так что подозревали лихорадку и посланные слуги привели сонного медика. Назавтра, однако, жар отступил, глаза прояснились, и она, окруженная хлопотами, сидя в постели, благодарила мужа за заботу. Когда позволили ей подняться, она принялась за то, чего неотступно требовало ее сердце и чему горячечное воображение придало художественные черты. Она хотела мстить, уязвленная не столько сребролюбием мужа, сколько его уверенностью, что приезжему человеку, чтобы ее добиться, не надобно будет прибегать к насилию. Вечером юноше принесли письмо со знакомой печатью; в нем дружески сообщалось, что явился ему соперник, богатый, настойчивый, удачливый, и что в сей час, как он читает эти строки, дама встречается с поклонником в известном ему месте. Кровь в нем закипела. Он кинулся по городу, пряча кинжал под платьем. Тем временем в доме садовода старуха-нянька, древняя, как Сивилла, таинственно отвела хозяина в угол и набормотала ему, что прежний владелец сего поместья некогда зарыл в саду большие деньги; что, вынужденный внезапно покинуть эти края, не имел времени их выкопать, однако ж сын его через многие лета, как достоверно ей ведомо, вернулся сюда и ныне бродит по саду, отыскивая сообщенные отцом приметы. Фессалиец выслушал, нахмурился и заторопился в сад, не взяв никого с собою. Там уж бродил ревнивый прелюбодей, в каждом кусте видя соперника. Они столкнулись во тьме и не узнали друг друга. Фессалиец повалился, пораженный кинжалом; убийца кинулся бежать и споткнулся о корни; удача отступила от него, он рухнул и сломал себе шею.

Какую бы казнь ни замышляла раздраженная женщина, случившееся превосходило полнотою все ее надежды. Подозрение не коснулось ее; однако наследство отошло сыновьям от первого брака, она же принуждена была вернуться в скромный родительский дом, удержав за собою немногие мужнины подарки, язвившие ее напоминанием прежней пышности. В однообразии новой жизни, ничем не развлекавшем ее уныния, странные мысли ее посещали, с которыми не умела она справиться. Обманувшая мужа пустой приманкой, она сама заразилась ею, как неопытная отравительница, коснувшаяся до своего зелья. Мало-помалу она уверилась, что муж ее так был богат и так недоверчив, что спрятал добрую долю своего богатства в саду и что эти деньги по справедливости должны быть ее. Украдкой входила она в сад и скиталась между дерев и изваяний, стараясь угадать, какое из них придирчивая скупость ее супруга избрала хранителем своим тайнам. Наконец она пробудилась от мечтаний, чтобы разделить их с помощником. Она принялась искать Эрихто. Стесненная народною боязнью, старая ведьма жила уединенно за городской стеной, не имея охоты видаться с незнакомыми. Но настойчивость молодой женщины, умильность ходатаев, красноречие кошелька добились для нее свиданья. Женщина вошла в ее берлогу, наклоня голову, и спросила, она ли та самая Эрихто, которая исцеляет безумие и наводит его, пробуждает гроба́, преклоняет бесов и входит нежданной на пир к стигийским богам. Ведьма коротко отвечала, что та самая. Женщина начала говорить, кто она такова, кто таков был ее муж и что с ним приключилось, но хозяйка молвила, что в этом нет нужды: хоть она и на покое, однако ж следит за местными новостями. Тогда женщина сказала, что она пришла за милостью; что ее муж, она в этом уверена, зарыл деньги в своем саду и они должны достаться ей – не по праву почвы, а по праву семени: пусть же колдунья, сыскав ее мужа там, где селят почтенных людей, вынудит у него, что оставил он в земле. Эрихто отвечала, что милость не по ее части, что достать деньги – дело нехитрое и что в Фессалии достаточно способных ведьм, чтобы не тревожить бедную старуху. Женщина сказала, что другие не могли ей помочь и что она щедро наградит ту, которая исполнит ее желание. Эрихто отвечала, что ей довольно тех денег, кои у нее еще остаются от прежнего житья, и что если б она доселе не научилась умерять свои похоти, возраст и немощи наставили бы ее в этом. Женщина сказала: было время, что ее гремучая слава наполняла вселенную; теперь при ее пороге не шепчутся испуганные просители, умирающие тревожатся не о ней, а о божественном правосудии, няньки пугают озорных младенцев не ею, а ее счастливыми товарками: неужели ей не хочется вновь объять песнью землю, море и звезды и воскресить старинный ужас, сопутствовавший ей на всех стезях? Эрихто отвечала, что ей довольно сознавать свою мощь и что ей теперь куда отраднее, нежели сотрясать вселенною, доживать свои дни во вселенной, которая не сотрясается. Тогда женщина откинула плащ и открыла взорам колдуньи набухший живот. Все те годы, сказала она, что они жили с мужем, боги не хотели благословить их брака, оставив ее без памяти в потомстве и в завещании, – но теперь, когда муж ее лежит в могиле, провожденный туда общею скорбью, ее утроба носит ребенка от человека, который с согласия ее мужа пришел сеять на чужом поле. Эрихто поглядела на нее с задумчивостью и по кратком молчании сказала, что поможет ей. Женщина рассыпалась в благодарностях, но ведьма ее прервала: «Да, – повторила она, – я переверну ради тебя бездну и дознаюсь у твоего мужа, что он оставил в земле; а ты вынь подушку, так ведь ходить неудобно». «Не думаешь же ты, – продолжала она, с усмешкой глядя на смущенную просительницу, – что я, видевшая сервировку на стигийских банкетах, не различу, что скрывается в женской утробе, позор или лукавство». Впрочем, она выговорила в награду своим трудам половину всего, что благодаря