Немного чумы - Роман Львович Шмараков

товарищей; а пока они, опамятовавшись, разбирали раненых и готовились к новому выстрелу, насыпая порох, ландскнехты навалились на них с пиками и кого повалили на месте, а кого скинули в глубокий овраг, затянутый туманом, до дна которого они не докатились невредимыми. Тут был бой без пощады, потому что ландскнехтам пленные были без надобности и они рассчитывали скорее на то, что своей решительностью вызовут страх и получат возможность жить спокойно. Засим, вытерев копья и мечи, они оглядели опушку, где совершилось сражение, а потом вспомнили о несчастном содомите и пошли на него полюбоваться: он стоял там же, весь дрожа и покрытый дымящейся серой, будто его пекли на Мартинов день и забыли снять с противня; ландскнехты сказали ему, что он изрядно потрудился и пусть идет себе до другого раза, а он сошел с холма и давай бог ноги в деревню, и при этом все поглядывал на небо, не идет ли за ним туча, а ландскнехты, довольные, отправились восвояси.

Вышло, однако же, не так, как они хотели, ибо Бог не часто дает сбыться нашим замыслам: но когда стало известно, как ландскнехты разочлись с двумя сотнями, воздав им все, что причиталось, и еще немного сверху, дело дошло до самого владыки преисподней, сидящего на железном престоле с огромным заржавым скипетром; и он, всегда отличавшийся решительностью, слыша такие неутешительные вести, сказал, что не для того он падал с неба, чтобы всякое отребье, получающее четыре гульдена в месяц, и то с задержкой на три недели, докучало ему и здесь своим наянством; что ежели дать им повадки, то к ним стечется еще множество таких же и что в рассуждении подобных дел Овидий (Lib. de remed. amor.) верно сказал: «Opprime, dum nova sunt, subiti mala semina morbi», сиречь: «Выпалывай дурные семена, пока не укоренились». С сими словами он повелел немедля собирать армию, чтобы покончить с этим. А командовал адской армией Пирр, царь Эпирский, доблестный рыцарь, хоть и язычник, и службу нес честно. Получив распоряжение, он велел комплектовать полки.

Когда ландскнехты узнали, что в соседнем городе был объявлен сбор конницы в десятидневный срок, не исключая и тех, кто числился в бессрочном отпуску, то приуныли, видя, что дело плохо; людей у них собралось порядочное число, поскольку слух об их делах разлетелся далеко, однако некому было ими руководить, ибо из начальства не было никого выше одного геширрмейстера, да и тот не знал, куда себя пристроить без своих картаунов и мортир, которые попадают в рай, потому что их переливают из церковных колоколов. Собрав совет и долго друг друга оспоривая, они наконец решили, что нет ничего лучше, чем разыскать Фрундсберга и просить его возглавить их армию. Он же, с тех пор как оказался в этих краях, впал в задумчивость, забыл о славе, целыми днями сидел на берегу Коцита, который напоминал ему родной Миндель, и смотрел, как течет вода средь камышей. Ландскнехты, однако, были бы не они, если б не нашли средства к нему подступиться: среди них сыскался один малый из Вестернаха, который умилил старика швабским выговором, да еще открыл ему, что два года назад служил в Италии под началом кого-то из Рехбергов, кои тому были родней по матери, и наврал с три короба о его сыне Каспаре, что он-де у императора в великой чести и на днях выиграл большую битву. Под конец они, обнявшись, запели какую-то швабскую колыбельную, так что рыба начала всплывать брюхом. От всего этого старый полководец так расчувствовался, что стоило перед ним заикнуться, что солдаты, верно служившие ему самому, его сыну и императору, бродят здесь в потемках, без вины ошельмованные и не видя для себя в будущем ничего утешительного, как он тотчас дал согласие принять их под свою высокую руку и совершить с ними столько славных дел, на сколько им хватит врагов. Тут у всех отлегло от сердца, и такой солдатской радости старый Фрундсберг точно никогда не видел. Он принялся за дело, выбрал себе заместителей, полкового провоста, казначея и драбантов, а потом велел капитанам заняться вербовкой и скорей пропустить всех через ворота, тем более что в людях недостатка не было. К ним, как мухи, отовсюду неслись густыми роями все те, кто погиб в старые времена, еще при Гинегате (эти одеты были чудней некуда, и с ними туго было объясняться из-за их старинного языка), при Дорнахе, где райслойферы выказали свою хитрость, во время осады Ландсхута, в сражении с богемцами при Регенсбурге, с испанцами при Равенне и во многих других знаменитых местах. Множество народу претендовало на должность полкового капеллана, указывая, что при жизни честно и непорочно отправляли эти обязанности и знают в них толк, так что полковнику пришлось помучиться с выбором. Словом, двух недель не прошло, как Фрундсберг, занимавшийся этими делами на заливных лугах подле Флегетона, потому что там при непрестанном огне можно разглядеть, есть у новобранца зубы или нет, скомандовал бить в барабаны и сниматься, держа путь в ту сторону, откуда должен прийти противник.

А Пирр тем временем тоже завершил с набором и выступил в их направлении; на пути его известили, что Фрундсберг принял командование, чему Пирр отчасти опечалился, ибо теперь не мог рассчитывать справиться быстро, а отчасти и обрадовался, ибо ему предстояло сойтись с лучшим противником, какого он мог себе желать.

Так шли они и наконец услышали друг друга, когда были разделены часом пути: у ландскнехтов били барабаны и играли длинные трубы, а у Пирра – свирели и волынки. Тогда они остановились и начали строиться к бою. Фрундсберг, как обычно, выстроил в шеренги пикинеров и мечников, по четырем углам расставив аркебузиров, а Пирр все надежды возложил на свою фессалийскую конницу, ибо пехота у него была слабая и годная только грабить обозы. Кроме того, у него был один слон, на котором возили полковую казну и персидские барабаны. Пирр атаковал конницей, уставившей копья, а со стороны ландскнехтов ее встретили залпом, а потом опустили пики; Фрундсберг настрого велел своим одеться на манер канониров, то есть в зеленое с коричневым, так что в сумраке их почти было не разглядеть, а люди Пирра вырядились в лучшее, что у них было, и блестели золотом и пестрыми тканями. Битва шла весь день, и конница Пирра терпела горькие потери как от стрельбы, так и от копий и мечей, а попытки прорвать строй не приносили успеха, да и обоз Фрундсберг укрепил, хотя ему советовали заманить