Немного чумы - Роман Львович Шмараков

им отыщется. Женщина спешила согласиться; колдунья осталась погруженной в раздумьях. Дело, ею принятое, было непростым. Садовод ушел слишком давно и далеко, чтоб до него дотянуться; следственно, нужен ей был на том свете недавний пришлец, обладавший силою делать с мертвецами все, что ему заблагорассудится. Придя к этому решению, она тряхнула головой и сквозь зубы забормотала напев, почти забытый ею, и звезды отозвались ему стоном. Она осквернила терпеливый мир, она заставила ветры остановиться, она погрузила свой таинственный невод в ночные воды, и где-то далеко, во тьме скорбной богадельни, Вергилий поднял голову и разомкнул глаза. Пора было в путь. Он покинул свое место и двинулся незнакомой дорогой.

Многие места были еще совсем пусты. Ад лежал перед его глазами, словно набросок надгробной речи, в которой предстояло описать деяния покойного и разместить убедительные приметы скорби. Ведомый тем вдохновением, какое ведьмы внушают поэтам, Вергилий быстро шел вниз между камнями. Время от времени какие-то люди, подобные туману в минцийских камышах, выползая из-под камней и поминутно оглядываясь, спрашивали у него, не он ли тот, о ком ходит слух, что он пройдет сквозь Хаос, сломает затворы, сосуды расхитит и проведет в триумфе пленные тени. Вергилий отвечал, что это не о нем. Люди заползали обратно не без некоторого разочарования. Немногие знакомые, встречавшиеся на пути, избегали встреч, утратив привязанность ко всему, что наверху, и понимая, что хвалиться им нечем. Мост в восьмом круге еще был цел, однако хранители проходов глядели на Вергилия угрюмо и дерзко; немного недоставало, чтобы они отбросили колебания и заградили ему дорогу. Вергилий сдержанно намекнул, что он тот самый, кому суждено опрокинуть столпы и расхитить сосуды. Притихнув, они сопутствовали ему почтительной вереницей, торопясь выпроводить за пределы своей власти. Не нуждаясь во сне, не присаживаясь съесть краюху хлеба на камне с видом на чужой голод, Вергилий еще не устал спрашивать себя, почему взялся за это дело, когда в черной стуже последнего круга завиделась голова вмерзшего в лед садовода.

Галладеи признается, что не знает, какими способами Вергилий уломал фессалийца, и говорит, что слушатели были бы вправе не питать к нему ни малейшего доверия, заяви он, что знает, о чем между ними была речь. Вообще, говорит он, мало кто всерьез относится к такой вещи, как поэт, и питает к этому званию должную боязнь. Люди простые и невежественные, продолжает он, всегда готовы наделить поэта тем, чего им самим лучше бы не иметь; они заставляют мантуанцев украсть его белую корову, неаполитанцев – разрываться между обычаями своего благочестия и выгодами его волшебства, а его самого – терпеть от остроумия продажных женщин и надзирать за ароматами мясных рядов. Они не признают поэта, если не населят его жизнь идолами своего воображения; словно дурной художник, они боятся пустот и норовят каждую щель закрасить хоть нянькой, хоть кошкой, хоть крынкой молока. Есть и другие, те, что слывут знатоками и ценят эту славу. Они высказывают о поэте обдуманное, медленное суждение. Они хвалят его образованность, потому что ходили в ту же школу, и восхищаются его проницательностью, потому что чувствуют себя способными ее разделить. Они говорят: «По силе он схож с таким-то, но тоньше в описаниях» или «Он стал бы совсем вровень с Рабирием, сделай он то и то»; они считают, что он выдумал всю историю о том, как спускался в преисподнюю, затем что такова обязанность приличного поэта – выдумывать истории ради ободрения и поучения. Конечно, они лучше селянина, который в великом поэте ценит лишь шарлатана, удачно прыгнувшего с колокольни, в себе же уважает человека, которому хватит благоразумия туда не залезать, – однако и сами склоняются над поэтом, как над неглубоким колодцем, чтобы найти лишь самих себя. По совести, куда лучше те, кто сторонится поэта, видя в нем родню бешеной собаке, или одержимому, что дразнит деревья и считает пальцы, или просто тьме по обочинам, когда едешь один: такое уподобление, по крайней мере, не дает успокоиться на нем самом. Бог с ними со всеми; вернемся в нашу тьму.

Так или иначе, садовод согласился показать жене, что оставил в саду, оговорив, однако, что не явится перед нею в собственном облике, ибо это слишком унизительно. Вергилий пустился в обратный путь, не осмотрев последнего круга, как тот, кто пришел в город по торговым делам, а не ради мест, где на прошлой неделе простило горбатого. Наученные ценить в писателе не только то, что он сделал, но еще более – то, от чего он умел удержаться, мы похвалим в Галладеи человека, который, трижды прочитав «Торжествующий Рим», за всем тем уклонился от соблазна населить преисподнюю его персонажами. Вергилий не встретил ничего, достойного примечания, и не нашелся бы, что рассказать о своем путешествии, спроси его кто-нибудь о приключениях оного.

А женщина продолжала что ни день ходить в сад, в бедствии своем не находя иной отрады, как растравлять себе сердце. Однажды под вечер стояла она в качающейся тени, погруженная в свои печали, как вдруг перед нею пара Венериных птиц, в тихом воздухе слетевшая на ветви, целуется сладострастно с тихим воркованьем. Ей стало досадно: она запустила в голубок камнем, однако те, едва вспорхнув, вернулись на прежнее место. Снова попыталась она прогнать голубей, рассерженная их упрямством, однако в них, казалось, никакого страха не было, так полюбилась им эта ветка. Наконец женщина задумалась: не это ли знак, ею выпрошенный? Не муж ли ее, покинув свое мертвое обиталище, пришел показать, чего она хочет? Она склонилась к земле, и меж корнями блеснуло ей стертое золото. Мигом загорелось в ней сердце; она кинулась домой и вернулась в сад затемно, с одним старым рабом, которому могла довериться. Полночи провела она там, вздрагивая, когда фонарный свет шевелился в кустах, покамест раб бил заступом при корнях липы, но, кроме перстня с Прозерпиной, слетевшего, должно, с пальца ее мужа, когда он повалился здесь замертво, больше ничего для нее не нашлось.

Проведав об этом, Эрихто не упустила случая напомнить, что ей обещана половина добытого. Галладеи говорит, что не знает, как вдова с ведьмой делили кольцо: возможно, носили его по очереди, каждая полгода, – а впрочем, пусть этим занимаются те, кому это важно.

Напоследок он задается вопросом, для чего Вергилий поведал все это Данте. Не мог же он не понимать, замечает Галладеи, что эта история мало служит к его чести, как это понимал Данте, если не передал нам этого рассказа. Видимо, говорит он, дело