Проклятие сестер Зыонг - Кэролин Хюин

Присцилла качала Чарли, усадив ее себе на бедро. Тхао смеялась с каким-то таинственным незнакомцем, с которым пришла на день рождения. Энди обнимал Тхюи со спины. Элейн решила покрасоваться перед доктором Хаком на шесте: обвила его ногами и приготовилась сделать полный оборот. Рози и Кристин, как всегда, скучали в углу. Джойс и Лиам болтали с Лили и ее парнем Джеймсом, он был инженер-строитель, они познакомились в путешествии. Все эти женщины вьетнамской диаспоры Маленького Сайгона, конечно, шли каждая своим путем в последние десять лет, но они все-таки сумели найти путь домой.

Вскоре подали торт, все запели «С днем рождения, Чарли», глаза малышки заблестели, она попыталась задуть единственную свечку, а все захлопали ей. Загалдели, мол, какая она умненькая, тетушки стали выкрикивать названия институтов, куда она будет поступать, и специальностей, на которые будет учиться. Присцилла пожурила их и сказала, что Чарли будет заниматься тем, чем сама захочет. Все закатили глаза и назвали ее «американской мамашей». Женщины опять заспорили…

Малютка Чарли перепачканной тортом ручкой схватилась за прабабушкину подвеску-Будду у себя на шее. На девочке кулон смотрелся комично огромным.

Ли Минь Зыонг написала четвертое и последнее письмо своей правнучке и подарила ей нефритового Будду, семейную реликвию. Потому что Ли Минь Зыонг ходила к нормальной гадалке, которая нагадала пол ребенка правильно.

Малютка Чарли теребила кулон. Маи увидела в этом знак. Да, она всего лишь вьетнамская дочь, и все же она тихонько помолилась — попросила дух матери снизойти и отпраздновать с ними. Пусть все поверья и суеверья твердят, что только сыновья вправе приглашать духи предков, думала Маи, но сегодня Вселенная может сделать исключение. В кофейне собралось столько матерей, дочерей и сестер, что их энергии хватит, чтобы сломать старый порядок.

Маи готова была поклясться, что стоило ей помолиться, как ее нефритовый браслет на секунду стал горячим. Она схватилась за него снова — может, показалось? И тут она поняла: все взаправду. Все, что она видит перед собой.

Эпилог. 17 лет спустя

Присцилла Нгуен сидела в монохромной белой приемной, где пол был отделан мраморной плиткой в тон. Она пришла сюда впервые и не знала, что и думать об этом странном месте. Она тяжело вздохнула, покачивая в воздухе ногой. Ее взгляд блуждал, задерживаясь на других посетителях. Некоторые зычно храпели в углу, с пяти утра дожидаясь, пока загадочная маленькая вьетнамка, живущая за Кухайо на Гавайях, примет их.

Присцилла старалась не думать о том, что ждет ее дома. Они с мужем затеяли ремонт пляжного домика с зеленой дверью. Она не сказала ему, зачем на самом деле ей надо на остров Кауаи. Никому не сказала: ни ему, ни сестрам, ни отчиму Аню. Хотела, чтобы это была только ее поездка. Потому что она мать, и ей нужны ответы на великое множество вопросов.

Завибрировал телефон, она увидела несколько сообщений от старшей дочери, Чарли.

«Прости, что наорала на тебя на прошлой неделе».

«Я просто не хочу, чтобы ты вмешивалась».

«Мне 18. Я не знаю, чего хочу от жизни».

«Я не ты».

Присцилла вздохнула. И как ее угораздило стать именно такой матерью, какой она поклялась никогда не становиться? Позади нее двое спорили на французском. Она кое-что поняла из их разговора, потому что пару лет прожила в Париже, открыв там еще один бизнес. Там жила соосновательница ее стартапа, Лили, с мужем Джеймсом. Лили все еще руководила тем проектом и, да, по-прежнему уходила в коды с головой. Присцилла не сдержала улыбку: молодые спорили, кто и чем жертвует каждый день, обвиняли друг дружку в неумении любить. Девушка сказала парню, что собирается узнать у вьетнамки-прорицательницы, суждено ли им быть вместе, а парень ответил, что она дурочка, только деньги зря потратит — все гадалки шарлатанки. Будь на месте этой девушки Присцилла и знай она об этой гадалке тогда, в молодости, она бы тоже полетела на Кауаи спросить про какого-нибудь парня. Но ей уже пятьдесят три, ей нужно задать другие вопросы, совсем о другой любви.

Часы пробили десять, молоденькая администраторша подняла взгляд от стола и скучающим голосом назвала имя Присциллы. По приемной прокатилась волна стонов, толпа хлынула к столу ассистентки, требуя сказать, когда наступит их очередь. Это были новые клиенты, съехавшиеся со всех концов мира, чтобы утолить нездоровое любопытство и поглядеть на провидицу. Правда, всех отвлекла вода — самое синее море, что они когда-либо видели. Пейзаж портили только китайские гиды — размахивали флажками, загоняя потных туристов обратно в автобусы, — да безвкусно одетые молодожены, приехавшие на Гавайи в свадебное путешествие, они заполонили пляжи и танцевали что-то вроде танца хула — делали невинные на взгляд белого человека и оскорбительные для коренного населения острова движения.

— Оно вообще того стоит?

— 약속이있는 줄 알았는데![9]

— Tôi đợi lâu lắm rồi![10]

— ¡Solo tengo una pregunta![11]

Постоянные клиенты — матери, которые летят на Кауаи с пересадкой на Оаху, — наоборот, не отвлекались на самую прозрачную воду в их жизни. Им не терпелось получить ответы на вопросы, на которые не отвечали ни многочасовые молитвы, ни медитации, ни самые щедрые подношения Будде. Матери приезжали спросить женщину о будущем их детей и внуков и о том, посмотрят ли когда-нибудь их мужья на них иначе. Больше всего им хотелось узнать, найдут ли они свое счастье — которое не в детях, — даже если их с детства учили ничего не просить для себя. Потому что ни их матери, ни матери их матерей своего счастья так и не нашли.

Но Маи Зыонг нашла. И Ли Минь Зыонг. И Оань Зыонг.

Теперь пришел черед Присциллы найти свое.

Присцилла встала, надела туфли, разгладила летнее платье в цветочек и закинула сумку на плечо. Волнуясь, она прошла в дальнюю комнату без окон. Открыла дверь и увидела вьетнамку — неопределенного возраста, с густыми черными волосами, как у матери и бабушки. Мать умерла пару лет назад, и Присцилла все еще горевала, не могла отпустить их непростые отношения. Горе не проходило, как Присцилла ни старалась облегчить его.

Войдя, она вздрогнула при виде отражения в стекле шкафа — готова была поклясться, что оттуда на нее посмотрела мать. Вглядевшись, она увидела собственное лицо — лицо женщины пятидесяти трех лет. Из-за морщин она приняла свое отражение за образ матери.