Избранное - Николай Иванович Наумов

так ведь село-то это давно бы надоть тремя заборами огородить от приискового-то работника. Они вон и церковь Божью в два этажа вывели. Спросить бы только надоть, угодна ли она Богу? В ней, сударь, каждый кирпичик мужичьей слезой облит, а то так и кровью: не один, может, за своё-то добро кровное под фундамент-то её и свою головушку положил! — покачав головой, произнёс он.　

— Что ты этим хочешь сказать, Флегонт Дмитрич? — спросил я.　

— А то хочу, сударь, сказать, што в здешнем месте человечья-то жизнь дешевле репы. Вы бы вот поспрашивали хозяина-то вашего, какими рукомеслами он деньги-то добывает и по какой родительской заповеди живёт! Не скажет, а любопытно б!　

— А ты знаешь, Флегонт Дмитрич?　

— В здешних местах, сударь, и родился, и вырос, и до седого волоса доживаю. Как не знать! Вам-то всё это, коли рассказать бы, в диковинку показалось, а нам-то уж примелькалось, и дивиться перестали. Воровство, грабёж, распутство — вот, сударь, какими путями они хлеб себе снискают. За што я кабаки закрывал? Не малоумный же я, штобы наехал да начал заколачивать в них и окна, и двери. Ведь это прошлогодней осенью дело-то было, когда у них партии таёжников гостили, ведь они нарочито спаивают их, сударь, да надоть знать, каким вином — травленым, с дурманом, штобы его в беспамятстве-то ошарпать было ловчей! Ведь до половины рабочих из энтого села и домой не трогаются, а голодные да оборванные сызнова идут на прииски в наём на работу. У здешнего мужика нет того разума, што эфтот рабочий такой же, как и он, мужик, што он на то и робит без отдыху, штоб копейку залучить; дома-то его ждёт семья голодная, нагая и босая, што он этими-то деньгами семью бы свою осчастливил, хозяйство бы справил и казённые и мирские повинности с плеч свалил; они об энтом не думают! — с жаром говорил он. — Не-е-ет, им было бы только кого обобрать, зато и живут господами: эвон какие дома-то вытягивают, шапка с головы валится, коли вверх-то взглянешь. Рабочий-то с приисков придёт и нагой, и босой, — они свои мангазеи с товарами растворяют, — а товар-то, прости господи, гнильё одно, — зазывают его, навязывают — купи, да грабят: одно сказать, за грошовую вещь, бросовую — рубль берут; закупится он у них с пьяных-то глаз на десятки рублёв, может, да тут же у них пропьётся, и всю одежду, што накупил, сызнова им же отдаст за какой-нибудь штоф, а они её почистят, попроветрят маломало, да на будущий год опять в продажу пущают, опять десятки рублёв гребут за неё, — вот и торговля ихняя, сударь. Как при экой коммерции домов не вытягивать, диво ль! А если коснуться теперича иного прочего, — о-ох, господи! Язык-то не во всякую пору повернётся вымолвить, да-а! Жён и дочерей ведь въяве продают — бери, проклажайся, сколь хочешь, только деньги подавай… Тьфу ты! — с омерзением сплюнув на сторону и тряхнув головой, произнёс он. — От срамной болезти ведь заживо тут иные гниют у них, ведь путный-то мужик, сударь, из одной чашки с ними есть не станет, потому опаска берёт и хоронятся! Вот ведь здесь, сударь, какой народец-то гнёздышко себе свил.　

— Неужели всё это правда, что ты говоришь, Флегонт Дмитрич?　

— Э-эх, сударь, немного ещё я вам доложил, — с какой-то грустью в голосе произнёс он. — А лживую речь вести и язык не повернётся, да и не из чего.　

— Всё село исключительно и живёт только на счёт приисковых рабочих, а?　

— В редкость тут, сударь, с совестью человека найдёте, в редкость. Да и как среди этого гомона совесть соблюдёшь? Иной бы, может, и по совести жил, да видит, чего кругом и около деется, — люди не сеют, не жнут, а в избытке живут, и он, глядя на других, распояшет руки, а совесть-то за пояс заткнёт, да и примется, благословясь, за энто же рукомесло, благо оно прибыльно! В редкость, сударь, в редкость здесь степенного мужика встретите. Ведь прежние-то волостные начальники што, сударь, делали? — снова начал он после непродолжительного молчания. — Как только осень, они и съедутся сюда, будто за делом, да вместе со всеми и наживаются, бывало, около рабочих. Да што, сударь, греха-то таить, и господа-то чиновники не отставали от них, бывали такие!.. Э-э, сударь, не пришло ещё время всё рассказывать, што тут деяли они, господа-то чиновники! Ну, известно, при энтаких порядках, чего кто ни делал, всякому всё с рук сходило, всё было шито да крыто; ну и любы были экие-то начальники, а што меня вот грех попутал не потакать им, так и вор, и мошенник сделался. Из-за чего ведь содом-то вышел у нас, сударь? Пришла партия рабочих сюда, я и сделал распорядок:　перекуси-де здесь да сейчас же с богом и трогай из села, куды кому путь лежит, иди домой, да там и твори, чего хочешь, а тут-де не пропивайся, и без того уж у нас по волости делов-то не оберёшься, а тут, мол, у вас ещё следствие за следствием пойдёт, одним разгоном лошадей окольный-то люд смаялся от ваших непутств, говорю. Ну, и поднялся спор. Ведь они меня, сударь, в колья было приняли.　

— Рабочие или здешние крестьяне?　

— И крестьяне, а за ними и рабочие; едва убёг от них, из соседнего села уж народ сбил. Приехал с народом, да тогда уж заклепал кабаки-то, и старосту устранил за то, што он супротив этого распорядку пошёл заместо того, штоб мне помочь! Они сызнова кабаки растворили. Что ж, побился-побился я с ними да и махнул на всё рукой — што я один-то поделаю, сударь? Только жизнь свою под пагубу подведу. Ну, вот и подали просьбу: разоряю-де их, а што сами они не одну тыщу народа разоряют, — об этом и речи нет. И всё ведь это, сударь, на виду у начальства и деялось с искони, и деется, и могли бы этот разбой сократить, да не хотят, видать.　

— Почему ты думаешь, что не хотят?　

— Невыгодно, што ли, Бог их знает, не нам судить о вышней власти, сударь, — уклончиво ответил он.　

— Ну а как же ты думаешь, Флегонт Дмитрич, почему бы невыгодно было и кому бы именно невыгодно от этого было, а? Ведь ты всё-таки предполагаешь же что-нибудь.　

— Наше дело тёмное, мужичье, сударь, — также уклончиво