Избранное - Николай Иванович Наумов

— Терентий-то давно помер?　

— Годов уж двадцать будет теперь время. В последние годы он уж не хозяйствовал, сыну всё предоставил, а сам на покое жил. Как только выклал церковь, так и прилепился к ней, и пищи мясной не примал, одним благочестием заимствовался, завсе только Богу молился и денно и нощно, сказывают, на коленях перед иконами простаивал!.. Ну, и сынку-то, сударь, тоже много годков потребуется грехи-то молитвами отскребать. Тятеньку-то, пожалуй, на добрую версту перегнал! — смеясь, закончил он.　

На очной ставке лица, подписавшие прошение, не могли представить никаких доказательств в подтверждение своего вывода в насильственных поборах, производимых Клокачёвым под предлогом взимания с них податей, а также не привели ни одного факта, который бросил бы тень на репутацию его. Просьба эта была одним из тех явлений, какие, к несчастью, нередко практикуются в народе, и особенно среди зажиточных крестьян, когда им для достижения своих неблаговидных целей необходимо отстранить какое-нибудь лицо, от которого они встречают или надеются встретить препятствие. Это донос, ни на чём не основанный, а если и основан на каком-нибудь факте, то самый факт всегда представляется в искажённом и преувеличенном виде. Крестьяне соседнего села, бывшие в качестве понятых при закрытии Клокачёвым кабаков, вполне подтвердили всё то, что говорил сам Клокачёв, и на повальном обыске в один голос доказывали неблаговидность поведения своих соседей. Может быть, благодаря проискам такого влиятельного лица, как Кузьма Терентьич, Клокачёв, выбранный всею волостью на второе трёхлетие, не был утверждён в этой должности вследствие неодобрительного отзыва о нём его ближайшего начальства.　

Не так уж приглядны показались мне красивые дома с узорными балконами на точёных колоннах, когда я проезжал мимо их на обратном пути из Т…я. «Если бы моя власть и воля была, — я загородил бы это село тремя заборами от рабочих!» — невольно припомнились мне при виде их слова Клокачёва. Не одна, может быть, сотня теперь бездомных крестьян коротает свой жалкий век на приисках, созидая своим тяжёлым многолетним трудом чужое благосостояние и благосостояние своих же братьев крестьян, сумевших соткать для них, на перепутье их в родные сёла и деревни, такую искусную паутину, в которой волей-неволей запутываются они и становятся жертвами их. И неужели нет никаких средств прорвать и смести эту паутину, подрывающую в корне благосостояние не одной тысячи рабочего люда? «Невыгодно! — снова припомнились мне слова Клокачёва. — Может быть, благодать-то эта и в других карманах прорехи затыкает!» И передо мной с поразительной ясностью обрисовалось лицо его с той ядовитой улыбкой, игравшей на его губах, когда он произносил эти слова.　

Покидая Т…ь, я не предполагал, что мне снова доведётся посетить это село в самый разгар своеобразной деятельности его обитателей и быть очевидцем глубоко потрясающих сцен. Несмотря на то, что я давно уже покинул Сибирь, эти сцены теперь ещё живо проносятся передо мной, порождая глубокую грусть и боль за положение рабочего люда, забитого и униженного, но достойного лучшей участи.　

Помимо того, что я слышал от Кузьмы Терентьича и Клокачёва, в памяти моей ещё с детства сохранилось много рассказов, слышанных от людей, близко знакомых с бытом приисковых рабочих, — рассказов, в которых эти люди, под условием тяжёлых работ и не менее тяжёлой надорванной жизни, представляли из себя такой своеобразный тип, подобный которому едва ли встретится где-нибудь. Приисковый рабочий, или «таёжник», как называют их в Сибири, в большинстве случаев олицетворяет собою, выражаясь народным языком, человека «отпетого», которому нечего терять в жизни и для которого сама жизнь потеряла свою притягательную силу. Он всегда находчив и неустрашимо смел — и в минуты буйного разгула, и в минуты крайней опасности, с какими соединяется иногда его работа. Застигнутый каким-нибудь горем, он всё-таки продолжает беззаботно острить и смеяться, не потому, чтоб он неспособен был к душевной боли, причиняемой нравственными страданиями, а просто потому, что вся его бездомная, скитальческая жизнь есть одно только безвыходное горе, и никакое другое горе глубоко не поразит его; он сжился уже со всяким горем, привык к нему, как привыкает человек к смертельной болезни, подтачивающей организм его, и смотрит на всякое горе, как на неизменного спутника своего странствования в земной юдоли. Его не запугаешь никакими наказаниями, и это опять-таки потому, что с большинством их он знаком весьма основательно: «Белое тело и плети ело!» — это любимая поговорка таёжника. Не запугаешь его также и никакою властью, ибо большинство приисковых рабочих имело в своей жизни много столкновений с властями, и не только привыкло со всякой из них приличный разговор вести, но своим внушительным тоном даже отстранять её от себя на почтительное расстояние.　

Таёжник живёт только настоящей минутой, не помышляя о будущем, не сожалея о прошлом. Сегодня у него сотня рублей в кармане, и он беззаботно щеголяет в плисе и шёлковых рубахах, поит всякого встречного и «ямацким ромом», и другими винами, что почудней и позабористей, оденет в плис с ног до головы первого попавшегося ему на глаза человека, отдаст последнюю ассигнацию бедному крестьянину на взнос податей, на покупку коровы или лошади, нисколько не кичась при этом своею тароватостью, а завтра сам надевает на плечи какую-нибудь рвань, всласть грызёт поданную ему Христа ради корку и идёт на ту же золотую каторгу, с которой только что воротился, нисколько не соболезнуя о брошенном на ветер заработке.　

В деревнях и сёлах, находящихся вблизи золотых приисков, много можно услышать рассказов о подвигах этих отпетых людей. Обрисовывая картину их дикого разгула, вам расскажут, как рабочий, вынесший благодарный заработок, купил бочку водки и, выкупавшись в ней посреди улицы, пригласил честной люд распить эту горячую ванну; как честной люд, не брезгливый по натуре своей, распил её до дна, за здравие выкупавшегося. Расскажут, как другой рабочий, накупив ситцу, устлал им всю улицу и, пройдясь по ней, оделил прекрасный пол кусками этой дорогой мостовой. Расскажут и про то, как рабочие по летнему пути ещё катаются по селу в санях, в которые за приличное вознаграждение впрягаются, вместо лошадей, девицы и замужние женщины; да тут же кстати расскажут не одну историю, как таёжник выручил из беды какого-нибудь нищего крестьянина, отдав ему на домообзаводство весь свой заработок, или