Избранное - Николай Иванович Наумов

мелочности, на деле всегда оказывался глубоко дальновидным. Земские власти не симпатизировали ему и отзывались об нём как о человеке грубом и своехарактерном. У Клокачёва было много неприятностей по службе вследствие постоянных доносов на него волостного писаря, боявшегося его зоркого глаза, и духовенства, подозревавшего его в принадлежности к какой-то секте, и вследствие частых неисполнений приказаний своего ближайшего начальства. Так, однажды ему предписали, ввиду проезда какой-то особы, выслать немедленно крестьян для исправления дорожных участков. Предписание это последовало в начале августа, в самую дорогую рабочую пору. Клокачёв оставил его без исполнения. Особа проехала, не обратив даже внимания, в каком состоянии дороги, а Клокачёва после проезда её вытребовали в город для объяснения, грозили предать суду, но ограничились тем, что посадили его на неделю под арест. «А всё-таки крестьянство-то и с сеном, и с хлебцем… слава тебе Господи… вовремя управилось!» — произнёс он, перекрестившись, когда его повели в кутузку.　

Каждой жалобе на Клокачёва земские власти придавали особенное значение, а тем более было придано значение прошению т…кого сельского общества на притеснения его, унизанному в конце более сотни подписей. Желая узнать мнение Кузьмы Терентьича, как человека, по-видимому, влиятельного в среде своего общества, о причинах, вызвавших столкновение крестьян с головою, я спросил его, что за человек, по его мнению, Клокачёв.　

— Флегонт Митрич, сударь, — ответил он, пристально посмотрев на меня, — человек, што сказать, хороший, правдивый, совестливый. Это и грешить нечего.　

— А вам известно, что многие из крестьян вашего общества подали жалобу на его притеснения?　

— Известно-с, как не известно-с! В деревне бы жить, да не знать, чего деется в ней, — с усмешкой ответил он. — В деревне-то, сударь, вы и шепотком слово скажете, а отголосок-то от него на всех концах откликнется, ка-а-ак же-с. Очень даже известны насчёт эфтого дела, — повторил он.　

— Верно это, что он притесняет ваших однообщественников?　

— Господь его знает, сударь, — уклончиво ответил он, — мы в стороне от энтих делов живём, по особице.　

— Как по особице?　

— Што не касается нас, так и не вмешиваемся.　

— Но вы знаете же причины, вызвавшие эту жалобу?　

— Поспорили они по малости между собой, ваша милость, — ответил он, несколько подумав, — ну, и вышла усобица: и Флегонт Митрич погорячился маненько, и общество в строптивость впало… Не хвалю…　

— Кого?　

— Обоих, коль сказать по правде, сударь. А впрочем, устраните меня от энтого разговора; потому как дело это до меня не касающе, то, по завету ещё тятеньки-покойника, имею навык в энтаких случаях язык за зубы прятать! — с иронией произнёс он. — В сторонке, сударь, лучше жить, безобидно: ни дождиком тебя не мочит, ни солнышком не печёт… хе, хе! — пояснил он, смеясь. — Не прикажете ли закусить подать, винца какого, а либо што? — спросил он, поднимаясь со стула, и, когда я отказался, он раскланялся со мною, отозвавшись необходимостью присмотреть за хозяйством.　

По уходе его я вышел на балкон. Солнце закатилось за дальний лес, и яркие лучи его, прорезываясь порою сквозь ветви деревьев, пробегали тоненькими, искристыми струйками по вершинам холмов, застилавшихся снизу уже дымчатым паром. Отчётливо видневшиеся днём на горизонте контуры снежных гор теперь исчезли из глаз, задёрнутые　мглистою, синеватою дымкой, из которой выделялись, и то в каком-то полусумраке, только ближайшие к селу горы. Несмотря на то, что село было обширное, оно поразило меня своею пустынностью и безжизненностью: на улице не видно было ни души, изредка где-нибудь скрипнет калитка и из неё выйдет женщина с вёдрами на коромысле или какой-нибудь подросток, с прутиком в руках, выгонит со двора лошадей на водопой. Обширная базарная площадь, обнесённая рядом лавок, была также пуста, и в густой траве, какою заросла она, мирно паслись теперь огромные стада гусей, наполняя воздух своим немолчным гоготаньем.　

— На сельцо-то наше любуетесь? — раздался со двора голос Кузьмы Терентьевича, отворившего в это время ворота, пропуская мимо себя скот, который работник его погнал на водопой. — Теперича скучно у нас, сударь, пусто, а вот по осени милости просим, загляните-ко, тогда у нас от веселья-то и уши глохнут, и рёбра трещат… хе, хе! — сострил он и, пожелав мне покойной ночи, вошёл в дом.　

На другой день утром ко мне явился вытребованный мною в Т…ь волостной голова Клокачёв. Ему было около сорока пяти лет, росту он был высокого, несколько сутуловатый. Достаточно было взглянуть на его широкое лицо, обросшее густою бородой, и на серые, добродушные глаза, чтобы убедиться, что подобный человек не способен сделать кому-либо зло. Прочитав ему поданное на него прошение, я спросил: «Справедливы ли эти оговоры на тебя?».　

— Штобы превыше подати я стал, сударь, поборы с них брать, за этот извет на меня пущай Бог им судит! — совершенно спокойно ответил он. — Во воровстве меня тоже никто не примечал, да Бог и не попустит меня до этого ремесла, по совести говорю, и за это пущай они ответ Богу дадут. В головы я также не напрашивался, а кланялся, слёзно кланялся миру обойти меня этой честью; ну, их власть-воля была почитать меня, а остальное прочее, чего пишут они, всё правда, сударь, — также спокойно ответил он. — И кабашников я стеснял, сударь, не потаю, и заколотил у них двери и окна, пущай ищут с меня ответа судом!　

— За что же ты так круто обошёлся с ними?　

— За добродетели ихние, сударь! — c иронией ответил он.　

— И сельского старосту отстранил от его обязанностей?　

— Устранил. Уж не знаю, как оно по закону-то взыщется с меня за то, а по совести, коли бы власть да воля моя была, так я бы его со всем ихним обчеством в остроге сгноил. Нешто здешние обчественники, сударь, имеют крестьянский облик, какой Богом-то заповедано мужику носить?　

— А какой же облик-то Богом заповедано мужику носить, Флегонт Дмитрич? — прервал я.　

— Жить по чести, в радении друг о друге, добывать себе хлеб в поте лица; — а какими способьями здешние-то мужички себе хлеб промышляют, а? Вот как я взялся за них было, задумал их сократить по силе мочи, и не люб стал, и чернят меня. Свою-то кличку да на мою шею навесили, я вот вор-то вышел, а не они! Э-зх, кабы начальство-то все свои дела по совести делало, сударь,