Избранное - Николай Иванович Наумов

от нас со Христом к своему двору. Нет, сударь, так поступать не гожо-о. А на мой ум, пущай он балуется, Господь с ним, ему только и услады-то, может, в жизни, штобы хоть недельку-другую сладко попить и поесть, а если он и пропивает и проедает всё до копеечки, так ведь не чужое, а своё кровное, сударь, и Господь с ним: всякий своему добру хозяин и волен ему распорядок иметь.　

Голос Кузьмы Терентьича, когда он произносил эту тираду, дышал таким неподдельным сочувствием к безотрадной жизни приискового рабочего и в то же время таким сознанием высокого христианского подвига, какой совершают т…ские жители, предоставляя ему возможность сладко пить и есть у них за свои кровные деньги, что доказывать ему значение этих услуг в их настоящем свете было бы бесполезно.　

— Прогнать! — раздражённо произнёс он после минутного молчания. — Да как вы его прогоните, сударь? Да нешто найдётся такая власть, которая удержала бы таёжника от разгула после той жизни, которую он влачит на приисках? Невозможное дело-с!.. Да не дайте вы ему вина, не потрафьте по его скусу, скажите-ка ему: поди, мол, домой, а у нас зря не балуйся, так ведь знаете ли, чего будет-то?　

— А что?　

— Он по бревну разнесёт всю деревню, истинно, как перед Богом говорю вам! На ножи пойдёт! Допреж чем осуждать-то нас, сударь, надоть знать, с каким мы народом дело-то ведём. Ведь это оголтелый человек-то, он и свою-то жизнь ниже гроша ценит, а чужая-то ему и того дешевле. Порассказать если бы вам, что они друг с другом творят, так ужасть возьмёт! С приисков-то они партиями, человек по пятидесяти, иной раз по сту и более. Уж каждый из них друг у дружки денежки хоронит или в онучу, или зашивает куда: до нашего-то места их ещё казаки[20] сопровождают, охрану им содержат, и то не помогает, и тут, кто половчей, высмотрит, где у благоприятеля деньги спрятаны, улучит минуту и ограбит его. Ведь как от лютого врага они друг от друга-то стерегутся. Не мало и убийств бывает среди них, ваша милость, за копейку задушат отца родного. Вот ведь это какой народец-то, сударь. Бо-о-ольшой навык требуется дело-то с ним вести. Годами надоть механику-то эту постигать. Около приискового рабочего, как около огня, ходи да поглядывай, штобы и себя не сжёг, и тебя не спалил!　

— А случается, и опаливает?　

— Бог милует, сударь. Потому уж политично натягиваешь струну, чтоб играла, да не заигрывалась. Первое дело — уже характер каждого из них знаешь, каким ему словом или делом потрафить и чем унять в случае азарта.　

— Когда же вы успеваете характеры-то изучать, помилуйте, сами же говорите, что их проходит через ваше село по нескольку тысяч? Ведь это невозможно.　

— Самое лёгкое дело, сударь! — ответил он, усмехнувшись. — Уж каждый рабочий знает теперича своего хозяина: уж если он сегодня пристал на фатеру ко мне, так и пойдёт уж на всю жизнь к моему дому приворачивать. Насчёт этого они народ ручной… ну, тут и примечаешь за ним, поколь не спознаешь его, што за птица, а спознать это — не ахти какая наука, все они народ очень натуральный!　

— Как это — натуральный, что это значит?　

— А так теперича доложу вашей милости, что по естеству-то своему неотёсанный, што у него на уме, то и на языке, уж если он лют ндравом, так уж с первого дня покажет весь этот свой норов. Ну, за таким человеком и уход у нас особливый.　

— Какой же?　

— С исподтиха окручиваешь его — то ты, мол, лют, да и во мне, мол, этой лютости тоже очень достаточно, уже если что, благослови Господи, так и у меня расправа коротка. Потому-де на лютость и мы лютость питаем… Ну, этими резонами и введёшь в рассудок, укротишь его. Мук много с ними принимаем, ваша милость, недаром тоже от них хлеб едим, а истинно можно сказать, что в трепете сердца и в поте лица.　

— Отчего же вы трепет-то сердечный ощущаете, Кузьма Терентьич? Если вы знаете характер каждого из них, умеете с каждым из них обойтись, так, мне кажется, вам и бояться их нечего.　

— Много опаски, сударь, испытываем. Правду надо сказать, што половина сентября и октября самое доходное для нашего брата время, самая, можно сказать, жатва, потому в эти месяцы мы на весь год хлеб выручаем. Но иной раз, сударь, так дело выходит, што во весь год от страху-то не отдышишься, какого за энто время наберёшься! потому в чужую-то душу, как ты ни знай её, а всё не влезешь, только и ходишь да сторожишь, как бы тебя не подпалили, как бы кто кого не убил, аль в тебя бы не пустил железного козыря. Каторга энто время для нас, сущая каторга! Иной бы на нашем месте, если б с недельку понёс на себе энто иго да тревоги, так не стал бы говорить, што нам деньги зря плывут в руки, не стал бы нам завидовать, да поносную славу про нас по свету разносить, не-ет, не стал бы, а скорее пожалел бы нас!　

— Если вы сознаёте, Кузьма Терентьич, что подобное ремесло, которым вы занимаетесь, и тяжело, и опасно, так отчего же не оставите его, чтоб не испытывать более таких трудов и опасностей, а?　

— Это легко сказать только, сударь — брось!　

— А что же?　

— Хе! Это по-нашему всё единственно, што сказать голодному человеку: не ешь! Брось, а жить-то чем прикажете?　

— Как чем? У вас у всех есть достаток, вы живёте на таких прекрасных хлебородных местах, займитесь хлебопашеством, скотоводством, пчеловодством, — в убытке наверное не будете.　

— Отвыкли-с, — сухо ответил он.　

— Разве у вас в селе никто не занимается хлебопашеством?　

— Кое-кто и сеются, есть, а нам не к чему-с! Мало ли окрест нас сёл и деревень хлебопашество-то ведут, в хлебе-то по уши зарылись, а всё нищие, всё около нас же колотятся. Куда вы его сбывать-то будете? У иных вон есть хлеб-то, в скирдах по пяти, по по шести лет стоит, а у него бродней купить не на што, штобы от холоду оборониться. Вот и сейте его. Нет, не дело это, сударь. Сколь ни