Избранное - Николай Иванович Наумов

сидишь, а горя всё не минуешь. Одни вон круглый год на печи лежат, палец о палец не ударят, а другие на них робят да тыщами им несут! Струна, брат, им! — заключил он, сдёрнув с головы картуз и сердито почёсывая изъеденный затылок.　

— Кто же это работает на них да тысячами к ним носит, а? — спросил я.　

— Кто? Таёжники, приисковые рабочие, вот кто! — ответил он, искоса взглянув на меня. — Вишь, село-то их стоит первым на пути по выходе рабочих из тайги-то. Лето-то таёжники робят, свету не видят, никакой, значит, льготы им хозяева-то не дают, — ну, денег-то зарабатывают ничего себе; иной, коли в аккурате содержит себя, и помногу выносит их с приисков-то! Ну, как придут в Т… — то, а тут и не зевают, встречают их, братец ты мой, со всяким удовольствием, а те, известно, и распояшутся, да всё, чего ни заробят за лето, своими руками и покладут в карманы т…ских мужиков. Слыхал? Ну, как не житьё а?　

— Этим только и живут т…цы?　

— Самым этим промыслом. И ловкачи же, брат, они — а-а-ах ты боже мой! Ну! как не скажешь, што всякому своя фортуна, а? — тоскливо воскликнул он.　

— Завидно, поди, вам, глядя на такой промысел, а?　

— Как, братец, в ину пору не позавидуешь! — уныло ответил он после непродолжительного раздумья. — Ты робишь, робишь всю жизнь не покладая рук, а всё у тебя прорехи одни, нигде цельного места не найдёшь, а тут вон под боком у тебя твой же брат, мужик, да ведь как к энтому-то делу приладился. И живёт-то всласть, ни горя-то у него, ни заботы, а всего-то у него вдоволь, и знаешь ты, што он такой же мужик, как ты, а робеешь перед ним, издали-то завидишь его, так сама рука к шапке тянется.　

— Чего же робеть-то?..　

— Как ты не оробеешь перед ним? — прервал он меня. — Ведь он купец, ведь у него карман-то от денег трещит да врозь лезет. Какая напасть тебя пристенет, куда ты без него денешься? Захочет он, из петли тебя вынет, а рассерди его — сам на тебя петлю накинет. Ну и ублажаешь его на всякий манер!.. Так к Кузьме Терентьичу тебя завезти-то, што ли? — снова спросил он, выколотив докуренную трубку и завёртывая её в кисет.　

— Вези к нему!..　

— Богатый мужик! — повторил он, взлезая на облучок, — и голова же, брат, о-о!..　

— Умный?　

— Ума этого у него в три беремя не облапишь. Да вот поглядишь сам, каков он есть, Кузьма-то Терентьич! — произнёс он, трогая лошадей.　

Отдохнувшие кони пошли бодрее в гору, и через несколько минут мы были на вершине холма, у которого лежало село. Общий вид села, особенно с вершины холма, напоминал своею формою подкову, упиравшуюся обоими концами в обрывистый берег реки Т…ь, по имени которой называлось и самоё село. По середине села стояла высокая каменная церковь, и купол её, обшитый белой жестью, ярко горел теперь от солнечных лучей. Спустившись с холма, мы въехали в широкую прямую улицу, обнесённую по обеим сторонам низенькими, иногда покосившимися и вросшими в землю избушками, среди которых то по одну, то по другую сторону улицы неожиданно вырастал перед глазами высокий одноэтажный или в два этажа дом, с балконами, покоившимися на затейливо выточенных колоннах, с резными, ярко раскрашенными ставнями и плотными деревянными заборами. Странный контраст представляли подобные дома, высившиеся среди соседей своих, изнурённых летами и непогодами. Они походили как будто на новые, яркие заплаты, нашитые на ветхом рубище нищего, и своею вычурной красотой сильнее оттеняли убогий и невзрачный вид лепившихся возле них лачуг.　

Ямщик остановил лошадей перед одним из таких выдающихся наружностью домов, и едва я слез с телеги, как плотные резные ворота раскрылись настежь и меня встретил крестьянин лет пятидесяти на вид, в тиковом халате, накинутом поверх чистой ситцевой рубахи. Седые, несколько вившиеся волосы на голове его были подстрижены в скобку и отчасти закрывали высокий лоб, изрезанный морщинами; маленькие карие глазки, светившиеся из морщинистых орбит, пристально остановились на мне.　

— Добро пожаловать, милости просим! — произнёс он, кланяясь. — А мы, признаться, давно уж поджидаем вашу милость! — говорил он, ведя меня по лестнице, устланной чистым холщовым половиком, в верхний этаж своего нового, красиво и удобно расположенного дома.　

Введя меня в обширную комнату, оклеенную пёстрыми обоями, с окрашенными под шахмат полами, Кузьма Терентьевич вышел, чтоб присмотреть за моими вещами. Комната была уставлена массивными креслами с мягкими подушками, обтянутыми светлым с бирюзовыми полосами ситцем. У передней стены между окнами стоял большой мягкий диван; около дивана круглый стол, накрытый белою скатертью, и на столе красовался массивный бронзовый подсвечник с тремя стеариновыми свечами. В простенке висело большое зеркало в резной орехового дерева раме. По стенам были развешаны в деревянных рамах гравированные портреты членов царской фамилии и портрет Ермака, писанный масляными красками. Завоеватель Сибири был изображён в рыцарском шлеме с огромным страусовым пером красного цвета, в кольчуге и с копьём в руке. Кисейные занавески на окнах, прикреплённые вместо розеток розовыми ленточками, дополняли убранство комнаты. Большая стеклянная дверь в углу вела на балкон, с которого открывался прелестный вид на окрестности села.　

— Пожалуйте-ка, ваша милость, выкушайте, с дорожки-то оно способно! — раздался сзади меня голос Кузьмы Терентьевича, поднёсшего мне на небольшом корковом подносе рюмку с виноградным вином. — Обычай у нас такой, штоб с дороги обогреть человека, — отвечал он на мой отказ, — входя в дом, от хлеба-соли грешно отказываться!　

Нам подали чай. Усадив меня на диван к круглому столу, Кузьма Терентьич сел около порога и, закинув полы своего халата, ещё раз пристально оглядел меня. Не говоря об убранстве в доме, которое резко бросалось в глаза своею щеголеватостью, хотя отчасти и безвкусной, об обширном дворе, обнесённом громадными пристройками, каждая мелочь, на которую падал взгляд, доказывала не только крупную зажиточность Кузьмы Терентьича, но даже знакомство его с некоторым комфортом. Варенье к чаю подано в хрустальных вазах, которые бы сделали честь любому купеческому дому. Чайные ложки, щипчики для сахара, вилочки для лимона были из чистого серебра; даже поданы были салфетки под стаканы и сухари и печенья московского изделия, достигающие в Сибирь через ирбитскую ярмарку, — всё это как-то странно было встретить в доме крестьянина, в селе, заброшенном в