Избранное - Николай Иванович Наумов

Митьке-то и не впервой бы ямщичать-то, навыкший был парень-то, да от греха-то ведь не убережёшься, где подкатит. Грех-то человека, што ворон добычу, караулит — верь! Ну, то ли, слышь, саврасенький-то жеребчик заране уж испорчен был, то ли в самом деле Митька-то, угождая купцу, коней-то гнал очертя голову, только, слышь, саврасенький-то жеребчик и пал на дороге. С того и весь грех вышел! Как вернулся это Митька-то домой, услыхал Мосейка-то, што саврасый его подох, и возьми его злость на Митьку, што загнал он его коня, и учни он его бить: би-и-ил, би-ил, окровянил всего… мало! Ногами, сказывают, топтал, и этого мало!.. Почесть уж полумёртвого, сказывают, привязал к столбу, да и прими его с сыном в кнутья жарить… Отвязали уж Митьку, говорили опосля, совсем мёртвого, — так и упал, не дышал уж. Увидел Мосейка-то, што дело неладно, и давай его ледяной-то водой из колодца отливать! Всего только с неделю опосля того Митька-то и выжил: так, как лежал без памяти, так и помер без памяти! Вот, брат, и послушай, да мотай на ус, как у нас, по буднишному-то, в деревнях живут, какие у нас, стало быть, по мужичьему званию ангелы водятся…　

— А днём или ночью он бил-то его?　

— Средь белого дня, на глазах всей деревни… Сказывают, как Митька-то кричал, так што из-за околицы слышно было! Вот, брат, каков у нас народец-то!.. Старики-то Беспаловы шибко спервоначалу-то убивались, особливо мать-то! Ну, да голова-то с Мосейкой урезонили их; так, брат, всё дело вместе с Митькой в землю и зарыли… Сказывали сначала, што батюшка-то ровно не хотел Митьку отпевать… да уж как там сделались — Бог их знает… Вот приголубь-ко, слышь,　Мосейку-то, штоб и другим наука была; вот и к тебе тогда Господь, может, зайдёт… обегать не будет!..　

Рассказ Осипа был настолько важен, что члены комиссии признали неудобным оставить дело без расследования. Поэтому были вытребованы старики Беспаловы и крестьяне деревни Панютиной. Но на заданные вопросы отец и мать Дмитрия Беспалова отозвались, что ничего подобного не было с их сыном, что он помер от огневицы, и если Чулков поставил им новую избу, подарил лошадь, корову и дал денег, так единственно из снисхождения к их сиротству и преклонным летам. Показание их подтвердили и крестьяне деревни Панютиной. Когда уже допрос был окончен, в комнату неожиданно ворвался Дехтярёв и, протолкавшись через толпу, сел в переднем углу на лавке.　

— Скучно мне, братцы, среди вас, — начал он, качая головой. — Уйду я от вас… убегу, в леса убегу… буду лучше жить с волками да медведями!..　

— Полно, Осип Микитич, не спеши!.. Бог даст, очнёшься, ещё поживёшь и с нами, не гневи Бога, он ещё и на тебя оглянется! — кротко ответил ему какой-то старик среди всеобщего молчания, прерываемого глубокими вздохами.　

— На меня-то он давно оглянулся, да вам-то это не в примету, — ответил Дехтярёв, — а вот от вас-то он отвернулся… потому вы и не люди!..　

— А кто ж мы, по-твоему? — спросил старик.　

— Идолы!..　

— Полно, Осип Микитич, полно… за што ты ругаешь нас, чего мы тебе сделали, какое зло?　

— Зло-о-о!.. Вы-то мне много зла сделали, а себе-то исщо боле…　

— А коли мы сделали себе какое зло, так тебе-то что ж от эфтого? Пущай всякий за своё зло и купается, и идёт в ответ! — ответили ему в толпе. — За што ты мир-то маешь, следствия-то накликаешь на всех, — заговорили крестьяне.　

— Я… я… я… вас маю?.. — вскочив со скамьи, раздражённо закричал Дехтярёв. — Худо ещё вас мают-то, ху-у-удо. Всякий за своё зло в ответ иди!.. То-то што в ответ-то за ваше зло другие ходят, а вы только в молчанку играете. Идолы, так идолы и есть… Неужто, кабы вы люди-то были, так не шевельнулись бы в вас души, глядя на то, чего деется кругом да около? Ты вот, Аким, старый человек, — обратился он к старику, который первый заговорил с ним. — Голова-то и борода у тебя белей мельничной притолоки, ты на Бога-то при каждом слове, как на костыль, упираешься, а вот совесть-то свою небось ничем не подопрёшь, чтоб прямей держалась, а не виляла из стороны в сторону, как собачий хвост. На ваших глазах середь　

бела дня Мосейка-то загубил Митьку, бил его, топтал ногами, полумёртвого стегал кнутьями; вся волость знает, што он от эфтого в землю ушёл, а вы молчите… никто ни слова не пикнет об этом душегубстве… потому што Мосейко бо-га-а-ат… всякий из вас думает к нему нос приткнуть, а будь-ка он бедный — и-и-и, ты бы первый его в острог усадил…　

— Полно, полно, Осип Микитич, не греши занапрасно!.. — уговаривали, желая успокоить его, крестьяне.　

— Идолы!　

— Не греши… полно!..　

— Пёсьи души!.. — кричал он, всё более и более разгорячаясь. — Окаянные, мало у вас своих-то грехов, так вы ещё и чужие-то на себя примаете… Глянь-ко, кто это… да скажите мне? — крикнул он, указав на икону, висевшую в переднем углу.　

— Икона святая… Бог!.. — тихо ответил ему старик Аким, понурив глаза и голову.　

— Нешто такой Бог-то, а? Неужто Бог-то станет носить на себе ваш звериный облик! Не-е-ет, я ужо покажу вам настоящего Бога… што не похож на вас…　

И Осип с азартом бросился в передний угол; но его удержали. Он завязал с крестьянами борьбу… и только после долгих усилий его смяли и принуждены были связать ему руки и ноги.　

После описанной сцены Осип притих, в течение нескольких дней он не выходил из дома, хотя ему предоставлена была полная свобода ходить везде и приставленные к нему казаки следовали за ним только издали. Всё это время он лежал на лавке, уткнувшись лицом в полушубок, заменявший ему подушку, но не спал, — сон совсем почти покинул его; иногда он что-то бормотал, но что именно — никто не мог понять. Стряпчий, которому доставляло удовольствие вести с ним различные диспуты, раза два посетил его; но Осип на все его вопросы не отвечал ему ни слова. Однажды, часу в одиннадцатом вечера, когда уж вся деревня покоилась глубоким сном, в квартиру, занимаемую членами комиссии, прибежал испуганный казак с известием, что Осип едва не зарезал свою малолетнюю дочь, но у него успели вырвать нож, и он