Избранное - Николай Иванович Наумов

увещали его, кто добра-то ему хотел, не раз увещали: «Брось-де, Осип, смешки свои, блюди, знай, себя, стереги свою совесть да душу, а других не тревожь, людей-де не переучишь, всякого на свою колодку не переделаешь!». Нет! Он всё, бывало, своё твердит: «Оттого, говорит, и неурядица в обчестве идёт, что всякий правду за пазуху прячет! Я, говорит, буду молчать, другой будет молчать, а мошеннику-то и на руку, что все языки прикусывают. А распояшь-ко, говорит, рот-то, не давай никому спуску, так, гляди-ко, чего будет: иной бы и смошенничал, да побоится: уличат, — так волей-неволей укоротит руки-то да будет по чести жить!». Ну, и договорился, зачем пошёл, то и нашёл! Взъелись на него все… все взъелись!.. Все-то ждали только подходящего часу, штобы отплатить ему свою обиду! Когда это выбирали в головы Фёдора Игнатьича, так чего-чего не пел про него Осип на сходе, и обчество-то ругал, што обходят добрых людей, а честят мошенников. С этой самой поры и пошла меж головой да Осипом усобица. Много лет подкапывался под него Фёдор Игнатьич. Мужик был — не тем будь помянут — хитрый, исподтиха, с усмешкой рыл свои подходы; ну, и Осип-то был не промах, не оставался в долгу и зорко стерёг за ним. С другим-то бы Фёдор не поцеремонился, скрутил бы его, што и не услышал, ну а Осипа-то побаивался, не другим он был чета: голой-то рукой не хватай, обожжёшься! Ну, и выпал такой случай. Был это раз сход в волости, был на нём и Осип, а около этого времени, сказать надо, в соседней деревне Овражках такой грех вышел: полюбилось тамошнему целовальнику, большому приятелю головы, да, однако, ещё и сродственнику, одно место, высокой такой пригорок посредь самой деревни, а сзади его озерко и рощица. В озерке-то этом бабы всё лён мочили. На этом самом пригорке стояла изба Мирона Сивкова, мужик-то он бедный, немощный. Целовальник-то и стань подбиваться к нему — отдай ему это место под дом, и голова-то почни намёки делать Мирону, а Мирон-то, как на грех, упёрся, не отдаёт места. Видя, значит, такую неустойку, целовальник, долго не думая, закупил это лесу, подрядил из той же деревни рабочих и давай рубить избу на пригорке, загородив Мирону и свет, и вход. Мирон — к голове, а голова нарочно уехал, штобы всё это без него сделалось, а он как, стало быть, ни при чём! Мирон к обчеству, плачет: «Защитите!». Собралось обчество, и взялось было наперво пришугнуть целовальника, и шугнуло б!.. А целовальник-то тоже, брат, знал, каким подпилком мужичью совесть подтачивать, возьми да и выкати бочонок вина; опосля того и пошёл уж суд да расправа, и решили мирить Мирона с целовальником, избу целовальника, как новую, оставить на месте, а избу Мирона, как старую, снести и поставить на кошт целовальника на новое место! Поплакал, поплакал Мирон да и съехал с насиженного места. Опосля он было и в город ездил, жалобу подавал, да где-то о сю пору застряла! А Осип всё это проведал… и всё молчал, да на сходе-то внезапу это… улучил минутку и говорит: «А вот бы, говорит, ваше почтение, Фёдор Игнатыч, чего бы порешить нам миром надо, штобы в волости такцыю на стене вывесить! Оно бы и мошенникам-то было видней, и волостным-то с руки, а то без такцыи-то народ у нас без ума путается!..».　

— Такцыю… какую такую такцыю? — спрашивает голова.　

— А вот бы какую, к примеру тебе сказать: коли отберёт мошенник у кого-нибудь место под дом, то снеси голове, скажем, двадцать рублёв — и прав будешь; за лошадь, не по правде отобранную, положить бы можно пять рублёв, за корову — три, за свинью и полтины будет… потому, говорит, от этой животины у нас по волости проходу нет!.. Не дорога!　

— Слышали, обчественники, што Осип-то Микитич рассказывает? — спросил голова, без всякого это сердца, да и усмехнулся, а уж коли Фёдор Игнатьич усмехнулся, так уж, стало, не быть добру. — Это ты к чему же такие слова мне приводишь? — спросил он у Осипа.　

— К чему, уж будто не знаешь, к чему! — спрашивает Осип, — уж будто, говорит, не на твоих глазах благоприятель-то твой, овражкинский целовальник, выжил Мирона-то с избой с насиженного места, а?.. Ну, вот я и говорю, чтоб ты повесил такцыю, за какую цену правду продаёшь! Может быть, и мне занадобится кого-нибудь с места сжить, так уж я и буду знать, что следует голове снести, штобы правым быть!..　

— Разве я судил Мирона-то с целовальником? — спросил его голова.　

— Обчество, знамо!　

— Так к чему же, говорит, ты меня чужим-то грехом попрекаешь?　

— А-а, и ты, — говорит, — зовёшь это грехом, так пошто же, — говорит, — коли ты знаешь, што это грех, што у обчества совесть-то давно уж с вина перегорела, так што и угодников от неё не осталось, — не присудил дела по-своему? Ведь ты голова… всему делу вершитель. На твоих бы глазах я человека убил, обчество бы за вино меня оправило, а ты и гляди и молчи бы, а?..　

— Осип Микитич, ты за што это обчество-то поносишь? — спросили его.　

— Поношу!.. Такое разве вам поношенье-то, — говорит, — надоть, а? Вы въяве, — говорит, — на себя энтот ярлык-то навесили, так уж запрета не положите говорить-то об нём, а то гляди… не смей ещё и поносить… Хвали… небось, вас, а-а-а?..　

С эвтих самых слов Осипа и пошёл грех… А Фёдор Игнатьич, не будь прост, да под шумок и подведи Осипа… Натолкни обчество, чтобы составили приговор посечь его — за поношение головы и обчества на сходе; и составили, и выстегали тогда Осипа, и крепко выстегали; тут уж каждый выместил на шкуре его всякое словцо… натешились досыта, нечего правды таить!.. И жалко его было, многие жалели, да ничего поделать-то не могли: волостной-то сход — сила, поспорь-ка поди с ней!.. Долго хворал после этой оказии Осип. С эфтой-то ровно поры понемногу и стали примечать, што с ним что-то неладное деется, не то штоб он в словах или в уме бы путался, не-е-ет, а чудные дела стал творить, какие бы человеку-то в своём разуме и не под стать бы были! Однова, это сколько смеху-то на деревне было, прибёг откуда-то Осип домой, лошадь вся в мыле, а сам весь в синяках и в крови. Спрашиваем: откуда ты, Осип