Избранное - Николай Иванович Наумов

у головы да его прихлебников и мастерят билеты. Двойная, брат, им нажива от самодельных-то денег! Кругом татарва, какие деньги ни дай им, всё за путные идут! Ну и сбывают им за скот, шкуры да шерсть, и мужикам исподтиха подсовывают, а коли попадётся мужик с этакими деньгами, так голове сызнова нажива — так его острогом да следствием застращают, што он последнюю рубаху снимет, только не заводи дела, не допускай до начальства, да ещё и за того же Фёдора Игнатьича и Бога молит, што душевный человек — не подвёл его под гибель. Таким-то, брат, образцом и разжился наш Фёдор Игнатьич, и не он один этим рукоблудством занимается. Много у него прихлебников, ими он и в головах-то держится, а бедность поневоле молчит, потому так они её опутали, што и пикнуть не смеет. Ты вот знаешь ли, што голова-то у нас, почитай, за половину волости из своего кармана подати вносит?　

— Почему?　

— Догадайся-ка… как они люд-то путают да заедают. Он вот за тебя подать-то внесёт, а ты на него круглый год, как на барина какого, и робь, а пикни ты супротив Фёдора Игнатьича — э-э… он за долг-то и избы, и скота решит, да ещё в контрахтную работу замурмолит. Вот, брат, как у нас мужики-то поживают… всласть слезой умоется, кулаком оботрётся, а от страху-то и словесный бы человек бессловесным сделался! Любо ли?.. Голова вот сказал обчеству: «Выстегай Осипа Дехтярёва, потому што препятствует мне… петлю на вас забрасывать», — и чуть, брат, душу не выстегнули из меня! Коли кто голове не по взгляду пришёл, уж лучше беги из волости, а то загубит, и обчество ничего… только за пазуху себе вздыхает да раболепствует перед ним, потому што опутано, ни силы, ни голосу у него нет. А вот нашёлся этакой мужик, как я, што ничем ты его в резон не введёшь, ни крестом, ни пестом, ну и сделали неразумным, прислали лечить. Лечи.　

— Сколько тебе лет? — спросил его один из военных врачей, всё время внимательно наблюдавший за ним.　

— Не считал… Да и тебе закажу о мужичьих годах не справляться! — не глядя на него ответил Дехтярёв.　

— Отчего же не справляться, разве крестьяне не ведут счёта прожитым годам? — спросил инспектор врачебной управы.　

— Ведут, да по-своему, не всякий в толк-то возьмёт. Мужик, брат, вот как свои года спознает: коли целы у него зубы, перекусывает лён да дерево, стало быть, молод, а коли у него зубы не выбили, а сами выпали, стало быть, стар, пора и из подушного в выключку. Вот, брат, какая у нас о годах примета!　

Среди членов пробежал смех.　

— Что же ещё голова делает противузаконного, а? — снова спросил его губернатор.　

— А разве этого мало, чего я насказал? — с иронией спросил в свою очередь Дехтярёв.　

— Может быть, ты ещё что-нибудь знаешь?　

— Знаю!.. Я много про него знаю. Я, брат, знаю, где и деньги те лежат, которые морошкинский староста потерял! За што вот мужика разорили, а? Спроси-ка?　

— Кого ж спросить?　

— Меня… я тебе до слова всё выпишу, как дело было: прошлого года о масленой, скажу тебе, морошкинский сельский староста Тит Мироныч Березников привёз сдавать в волость деньги, девять сотен рублёв, што собрал с крестьянства подати. Ладно! Не надоть утаить пред тобой, што этот самый Тит мужик бы по всем статьям был праведный, коли бы не любил, грешным делом, со штофом лобызаться! Ну, приехал он и говорит голове: прими, Фёдор Игнатьич, деньги, так, говорит, они словно камнем на душе лежат, скорей бы сдать их; а голова и поёт в ответ ему: повремени, куда спешить, делото теперь празднишное, пойдём-ка лучше ко мне, говорит, в блины около сковородок поиграем. И пошли это, голова, Тит, писарь да ещё человека два сподручных. Долго ль там они в блины играли, не скажу тебе, только Тит захмелел и свалился. А голова, как Тит-то очнулся наутро, и зовёт его в волость деньги сдавать. Пришли. Хватился Тит денег — в одном кармане нет, да и в другом — пусто, и заметался туда, сюда, денег и след простыл, да так, брат, и посейчас мечется, ищет их.　

— А как же деньги — в казну внёс кто-нибудь?　

— Тит и заплатил, до копеечки выложил. Продал скот, скарб[19], какой был, в долги въехал на сажень выше росту, да… а теперь по миру ходит!　

— Ты сказал, что знаешь, где лежат эти деньги?　

— Знаю! У головы с писарем.　

— Почему же ты думаешь, что у них именно, а?　

— А где же боле-то?.. Ведь Тит-то у головы в доме спал. Неуж со стороны человек пошёл бы в дом головы мужика обворовывать, а? Он с писарем и обделал всё дело, на чего-нибудь ведь и писаря обстраиваются! Из нашей волости уж двое писарей в купцы вышли, да и третий, брат, не сегодня-завтра за прилавок сядет. У нас, брат, лафа тому жить, кто совесть потерял и объявки о розыске её не сделал. Верь! А про это што ты скажешь? — снова начал он. — Лет пять уж будет теперь, ездил по нашей волости купец с товаром и, сказывают, денежный, ездил, ездил, да куда-то туда Бог его занёс, што и не выехал! Только уж когда снега стаяли, так ноги его из-под ракитова куста на белый свет выглянули!..　

— Замёрз или убили?　

— Без головы оказался! Головы-то так и не нашли, а только по обуви да по платью признали его. Ну, следствие сейчас, суд пошёл! Мало ли тогда, милый, мир-то встряхивали! Искали, искали, никого повинных не нашли, так в воду дело и кануло. А уж потом, братец, года через три время, то у головы штука ситца проявится, то у писаря, и не простого ситчика, а такого, какой у купца того примечали, а у головы опосля ещё и уздечку спознали и хомут, какой на лошади у купца того был. Ну, чего ж, пошептались об этом на миру, пошептались, да и махнули рукой. Вот, брат, какие дела-то у нас делаются. Умные-то люди их видят, да молчат, а дураки-то, как я, благовестят! Ну, вот и нелюбо, за это вот и посылают лечить, чтоб лекаря ума подбавили, штоб знал мужик,