Избранное - Николай Иванович Наумов

крестьян, мужичок с белыми как лён волосами и бородкой. — Разорил ты меня, Николай Семёныч! Скажи-ко перед миром по совести: внёс ты за меня в подать 15 рублёв, а сколь ты выбрал с меня за них? Заступитесь, общественники, бедное моё дело, горькое, а он и тут последнее рвал!　

— Чего с тебя рвать-то было, скажи-ка! — с злобою в голосе ответил, обратившись к нему, Николай Семёныч, — ты бы, прежде чем жаловаться, на себя-то бы поглядел: чего рвать-то с тебя? Ты, никак, и родился в этом бредне! Рва-а-ать! Было чего рвать!..　

— Бреденёк он… да мой! А ты вот на наши-то слёзы суконный с выпушками надел?　

— Не на твои ли?　

— И моих тут есть!..　

— Ты вспомни лучше, где твои слёзы-то у меня?.. Забыл, как кланялся да плакал, сапоги-то обмывал, обождать-то просил. Я из жалости свои внёс!　

— А вспомни ты, сколько ты перебрал с меня за них?　

— Не подарил… а-а-ах, беда!..　

— На дарёно-то карманов у меня нет, Николай Семёныч, а твои пятнадцать рублёв мне добрых тридцать стали.　

— Сосчитал же… умеешь?　

— Своё всяк умеет считать!　

— Учись и чужое, авось на зипун сойдётся!　

— Хожу и в этом, зипуном-то не кори! трудовой он, не ворованный! Заступитесь, общественники! внёс он за меня в подушну пятнадцать рублёв, плачусь ему, плачусь, и всё ещё в долгу!.. Всё ещё каких-то пять рублёв считает. Ланской год какой был неурожай, хлеб-то по семи гривен за пуд на отбой брали, а он своими руками у меня 12 пудов насыпал да со двора свёз, а цену положил по 25 копеек с пуда. Не обида ли? А то навозил я о ту пору лесу, 17 лесин, в ину пору ты за 4 рубля экой-то лесины не купишь, а он взял да по восьми гривен лесину-то поставил… Не бёдко ли это?　

— На ядрёных же поставках у тебя, Николай Семёныч, дом-то срублен! — вступился Увар Прокопьич.　

— То-то… отдавать, так горе, а брать, так горя нет! — ответил Николай Семёнович. — Всю-то вашу мирскую правду можно за грош купить!　

— Ты в свою-то онучу мирскую совесть не обувай, Николай Семёныч! — сказал Увар Прокопьич, — аль не любо, как старинку-то перетряхивают?..　

— И зачем это вы, братцы, старое поминаете, — послышался голос из толпы. — Без того мужику тошно: все глаза по углам отхлопал, а вы ещё в них песку сыплете. Когда татары с моего сенокоса сено скрали да увезли, он за то, чтобы рассудить нас, пять рублёв с меня взял, три овчинки, да были у меня весы медные ещё от родителев — и их подобрал, да я и то молчу.　

— Грех вам, общественники, слушать все эти наветы на меня, не угнетатель я был вам! — произнёс наконец Николай Семёнович голосом, в котором послышалась боль.　

— Хуже всякого угнетателя был ты, Николай Семёныч! — снова прервал его Максим Арефьич. — Оглянись на себя, а коли совесть в тебе заснула, побуди!.. Одумайся, каких только за тобой делов не было!.. Ты только богатым мирволил, они и стояли за тебя горой! Какая бы ни была неправда, ты всё им спускал, вместе с ними бедность-то зорил! А находил ли кто из бедных у тебя правду без денег? Гляди-ко, в волостные-то мы тебя садили — у дома-то твоего крыша падала… Лошадка-то была одна-одинёхонька… Окромя армяка на тебе мир ничего не видывал! Оглянись ты на себя — отколь у тебя дом-то взялся? Лошадей-то чуть не косяк[17]. За три года расторговался, что купцу впору! Отколь это всё? Вот ты по два раза собирал — один раз по 20 копеек с души, другой по 11. Люди считают 532 рубля. Хлебные мангазеи по волости нужно было править, а правил ли ты их? Где у тебя эти деньги?　

Николай Семёнович молчал. Лицо его горело лихорадочным румянцем. Глаза щурились и точно налились влагой.　

— Что ж, Николай Семёныч, скажи, где они у тебя, а? — снова повторил Максим Арефьич.　

— Ты дай ему одуматься, Арефьич! — со смехом крикнули ему из толпы, — пущай вздохнёт!　

— А-а-ах, други, бе-е-да худой девке житьё, — начал Увар Прокопьич, — спутает-спутает волосы-то на голове, подойдёт дело к свадьбе расчёсывать их — и пойдёт на гребень жаловаться, что больно дерёт!　

— Ты не из магазейских ли денег-то Арефьичу двадцать-то пять рублёв дал, Николай Семёныч?.. Больно уж он тебя чего-то пытает об них?　

— Помолчите, други, не путайте! видите, человек думу думывает, а вы мешаете! неровен грех, он ещё обмолвится, да на себя скажет…　

— Не обмолвлюсь, общественники! — ответил Николай Семёнович, обратившись к смеющейся толпе, — что говорить больше, коли все мои речи неправдивы!　

До глубокой ночи потешался мир над своим уничтоженным владыкой, высчитывая ему все его неправды.　

Учёт продолжался более пяти дней. При помощи сельских старост и проверки книг много обнаружилось лишних переборов в податях и недоимках. Раскрылись и другие злоупотребления. Так, между прочим, за лечение приписанных к сельским обществам поселенцев и некоторых из крестьян в больницах приказа общественного призрения были взысканы с этих обществ, по общему подушному раскладу, деньги за употреблённые при лечении их медикаменты и содержание, и в то же время раскрылось, что эти деньги были взысканы и лично с некоторых поселенцев и крестьян, находившихся на излечении, а у одного из них даже продана была лошадь на пополнение этого долга.　

По мере раскрытия этих злоупотреблений беспощаднее сыпались на Николая Семёновича укоры и насмешки, но он выносил их с полным равнодушием. Он был спокоен; не менее его спокоен был и писарь, имевший с ним в первый же день учёта, после того, как разошёлся сход, довольно продолжительное совещание. Общество не приняло на себя суммы, собранной на исправление дороги, и начёт, со включением её и всех поборов, пал на Николая Семёновича в размере 6 523 рублей.　

Для человека постороннего сделалось бы невыносимо тяжёлым зрелище той скорби, какая отразилась в лице Акинфа Васильевича Сабынина, когда, по приговору общества, пополнение 523 рублей, выведенных на него Николаем Семёновичем, пало на его долю.　

— Снизойдите, общество! Для Бога, старости-то моей! за что я в ответе… за что?　

— На себя пеняй, Акинф Васильич, а